Чтение онлайн

— Кристина, подожди, я объясню...

— НЕТ! — Она развернулась к выходу. Лицо из белого стало алым. — Я не буду тут работать! Тут... тут что-то не то! Проклятие! Порча! Я не знаю что, но я уезжаю! Сейчас же!

— Кристина, пожалуйста, это можно обыграть в концепции...

— Я дизайнер, Андрей! — Она обернулась на пороге, лицо красное, глаза блестят — точно от злости и уже наполовину от страха. — Я делаю лофты! Красивые! Дорогие! Я не борюсь с нечистой силой! Для этого есть экзорцисты! Или кто там ещё! Батюшки! Я не подписывалась на это! Всё! Проект закрыт!

Она выбежала. Споткнулась ещё раз на крыльце, чуть не упала снова. Проклиная всё на свете, добежала до машины.

Мотор завёлся. Взвыл — тонко, истерично.

Mini Cooper сорвался с места так резко, что зарылся шинами в грунтовку. Грязь полетела густым фонтаном. Машина рванула по дороге, бешено качаясь на кочках.

Андрей стоял посреди двора и смотрел ей вслед.

Облако пыли повисло в воздухе. Медленно оседало на крапиву у забора. Машина исчезла за поворотом. Звук мотора затих, поглощённый лесом.

Тишина.

Только ветер шумел в поблёкшей траве. Куры доносились сдержанным квохтаньем. Где-то вдалеке всё так же лаяла та же собака.

Андрей медленно вернулся в избу.

Закрыл дверь. Прислонился к ней спиной. Сполз вниз, сел на пол. Тяжело. Устало.

Посмотрел на печку.

— Доволен? — спросил он тихо, без интонации.

— Ага, — откликнулся Шнырь. Голос довольный, сытый. — Она мне не нравилась. Тощая. Крикливая. И пахла химией. И вообще, зачем ваби-саби? Тут и так красиво.

Андрей закрыл лицо руками.

Локти на коленях. Пальцы в спутанные волосы. Сжал.

И впервые за много лет ему захотелось заплакать.

По-настоящему. Навзрыд. Как в детстве, когда больно, страшно и совершенно никто не поможет.

Но он не заплакал.

Потому что Андрей Соколов, бизнес-коуч, автор курса «Инвестируй в себя 2.0», четыре тысячи подписчиков в Telegram, не плачет.

Никогда.

Он просто сидит в старой избе, которая его ненавидит.

С домовым, который издевается над ним.

Без рабочих. Без дизайнера. Без плана.

И думает, что же, блядь, он здесь забыл.

Какого хрена он вообще сюда приехал.

На крыльце появился Тимофей Котофеич.

Огромный. Рыжий. С проплешиной на боку, похожей на карту неведомых земель.

Он не шёл — он плыл. Медленно. Величественно. Хвост трубой. Сел на самый край крыльца. Посмотрел на Андрея сквозь мутное стекло окна.

Долго смотрел. Не мигая.

Потом умылся лапой. Тщательно. Старательно. Провёл ею по морде, по ушам, по усам, которые топорщились, как антенны.

Посмотрел на Андрея ещё раз.

И произнёс голосом Евгения Леонова, задумчиво, с лёгкой хрипотцой:

— Красота-то какая...

Помолчал.

Добавил с наслаждением:

— Лепота!

И захихикал.

Тихо. Довольно.

Как хихикают те, кто знает, что будет дальше.

И кому это очень, очень нравится.

Андрей проснулся от настойчивого, назойливого дёрганья за большой палец ноги.

Не сильно. Не больно. Просто... настойчиво. Раз. Два. Три. Как будто ребёнок будит взрослого, требуя внимания.

Он открыл глаза, и мир вернулся к нему серой, невыспавшейся массой.

Рассвет. Не золотой и розовый, а грязно-серый, как вода после стирки. Свет лился сквозь запылённое стекло тускло, выхватывая из темноты плавающие в воздухе частицы пыли. Воздух в избе был спёртым, густым, пропахшим сыростью старых брёвен, кислинкой прокисшего молока и собственным немытым телом.

Андрей медленно повернул голову, костяшки хрустнули. Посмотрел на ногу.

Его носок — грязно-серый, с дырой, из которой торчал бледный палец, — медленно, с театральной неспешностью сползал со стопы. Сам по себе. Кончик носка был оттянут вниз невидимой рукой, образуя смешной колпачок.

— Хватит, — проскрипел Андрей. Его голос звучал как скрип ржавой двери. — Шнырь, прекрати.

Носок, будто послушавшись, соскочил окончательно и шлёпнулся на тёплые доски пола.

Из-под печки, из тёмной щели между кирпичом и полом, донеслось короткое, довольное хихиканье, похожее на шуршание сухих листьев.

— Доброе утро, инвестор! — пропел знакомый хрипловатый голос, игривый и раздражающий. — Спалось сладко? Не снилось, что тонешь в болоте из своих же носков?

— Иди нахрен, — Андрей натянул носок обратно, чувствуя, как влажная ткань липнет к коже.

— Фу, какая грубость. — Шнырь цокнул языком — громкий, мокрый звук, полный упрёка. — А мы, между прочим, договаривались. Ты — каша. Я — покой. Где моё?

Андрей сел. Голова раскалывалась на части, за каждым движением глазного яблока следовала тупая волна боли. Во рту стоял привкус старой медной монеты. Он провёл ладонью по лицу, щетина колола кожу, напоминая, что он не брился уже неделю. Взгляд упал на печку.

Из чёрного провала открытой дверцы медленно, как паук, выползла… рука.

Нет, не совсем рука. Нечто маленькое, сморщенное, землисто-серого цвета, с кожей, похожей на кору старого дуба. Три тонких, костлявых пальца. Указательный изогнулся, подозвал Андрея к себе — нагло, требовательно.

Андрей резко зажмурился. Сосчитал до пяти. Открыл.

Ничего. Только тёмный зев печки и слабое марево тепла.

— Мне это снится, — прошептал он. — Сон наяву. Нервное истощение.

— Мечтай дальше, — весело отозвался Шнырь. — Проснись уже. Я голоден.

— Какая разница?! — Андрей вскочил, и комната поплыла у него перед глазами. Он ухватился за спинку лавки. — Сейчас шесть утра! Я едва глаза открыл!

— Ну так открой шире и иди варить. Жду.

— Я тоже голодный! — сорвался он на крик, и эхо глухо отозвалось в углах. — Может, ты мне, наконец, сваришь?!

Наступила пауза. Потом из печки вырвался такой гомерический хохот, что в трубе зашумел ветер.

—Ты! Мне! Сваришь! — Шнырь буквально захлёбывался, его смех переходил в сиплый свист. — Ох, инвестор, да тебя в «Кривое зеркало»! Гениально! Прям гениально!