Чтение онлайн

Моя теория о том, что он перекусил, оказалась верной, с той лишь разницей, что он здесь не ест.

Выйдя из кухни, я брожу по большому дому в поисках его следов. Я даже выглядываю в большие окна и на задний двор, чтобы узнать, не решил ли он искупаться в бассейне с подогревом, но и там его не видно. Моя следующая догадка: возможно, он занимается в домашнем спортзале. Лестница, ведущая в готовый подвал, находится на другой стороне дома, поэтому я спокойно двигаюсь в том направлении. Я не хочу случайно разбудить Адриана. Сегодня он вернулся домой поздно вечером и сразу же поднялся наверх, в свою спальню. С тех пор я его не видела и предполагаю, что он спит.

Моя теория оказывается ошибочной, когда я поднимаюсь по лестнице и вижу свет в кабинете Адриана в арочном коридоре. Рафферти там никогда не бывает, так что я даже отдаленно не думаю, что это место его укрытия, пока не услышу его голос.

Я знаю, что не следует этого делать, но обнаруживаю, что делаю шаг в этом направлении, прежде чем успеваю остановиться. Что-то внутри подсказывает мне, что мне нужно посмотреть, что там происходит так поздно ночью. Плотнее закутавшись в серую пушистую мантию, я двигаюсь так тихо, как только могу, к треснувшей деревянной двери.

Когда я узнаю, что за этим происходит, моя кровь превращается в лед.

Сколько себя помню, я спрашивала отца, каково это видеть ужасающие места преступлений и жестокие поступки, которые люди совершают друг с другом. Он всегда говорил, что это трудно описать, если ты сам не стал свидетелем этого. Стоя здесь и наблюдая, как Адриан опускает свой коричневый кожаный ремень на спину Рафферти, я наконец понимаю, что имел в виду мой отец.

Трудно описать эмоции, потому что невозможно точно определить, что вы испытываете. Ты чувствуешь все сразу, но при этом онемеешь. Ваша кожа нагревается, но вы замерзаете. Все движется быстро, но в то же время мучительно медленно. Вы хотите помочь, но страх и шок удерживают вас на месте.

Как это может происходить? Как долго это продолжается? Почему Рафферти не сопротивляется? Вопросы крутятся в моей голове, как испорченная пластинка, но внезапно прекращаются, когда звук ремня по коже Рафферти снова достигает моих ушей.

Он стоит на коленях перед большим деревянным столом своего отца, а перед ним выброшенная рубашка. Его голова склонена, а руки лежат на ковре по обе стороны от ног. Когда кожа хлещет его, он остается совершенно неподвижным и молчаливым. Единственное свидетельство того, что ему вообще больно, — это то, как его глаза закрываются, а губы кривятся в малейшей гримасе. Понятия не имею, как он там сидит и принимает это, но, как и ко всему остальному, он относится к этому с непоколебимым стоицизмом.

Я знаю Рафферти, и поэтому я знаю, что, хотя он, возможно, и не показывает внешней боли, его разум в тоске. Его тело излечится от этой жестокости, но сможет ли его голова когда-нибудь восстановиться после чего-то подобного?

Я стою там дольше, чем следовало бы, и ничего не делаю, не зная, как я могу помочь ему прямо сейчас. Могу ли я рассказать отцу, и сможет ли он тогда что-нибудь сделать, чтобы положить этому конец? Ему понадобится нечто большее, чем просто мои показания, чтобы выступить против такого человека, как Адриан Блэквелл. Шестизначные адвокаты Адриана добьются прекращения дела еще до того, как оно дойдет до присяжных. Нет, моему отцу понадобятся вещественные доказательства.

Затаив дыхание, моя рука скользит в карман халата до бедер, а пальцы обхватывают сотовый телефон. Если меня поймают за этим, это не пойдет на пользу ни Рафферти, ни мне, и именно поэтому мое сердце почти болезненно колотится о грудную стенку, когда я начинаю запись.

— Однажды ты научишься меня уважать, и нам не придется этого делать, — рычит Адриан, его пальцы пробегают по гладкой коже, которой он пользуется, чтобы причинить вред своему ребенку. — Однажды ты сделаешь то, что тебе говорят, и ни черта не поставишь меня в неловкое положение.

— Я пропустил два урока. Вот и все, — скрипит Рафферти сквозь зубы.

Ох, черт, он сегодня прогулял первые два урока, потому что уже разбирается в единицах. Учитель, должно быть, устал от его отсутствия и позвонил отцу. Обычно они даже не пытаются наказать Рафферти, но я думаю, мистеру Корнуэллу наконец-то надоело дерьмо Рафферти. На прошлой неделе Рафф разозлил учителя математики, когда перед всем классом спросил, как ему удалось так долго продержаться на своей работе, ведь он, похоже, сам едва понимал материал. В то время ему было дико интересно ставить его в неловкое положение перед всеми, но, похоже, сейчас это может укусить его за задницу.

Моя рука дрожит, когда я держу телефон, и мои легкие горят, потому что я слишком боюсь, что если я буду дышать, они меня услышат. Когда Адриан снова опускает ремень на спину Рафферти, я вздрагиваю от ужасающего треска, который он издает. То, как Адриан выглядит настолько комфортно, совершая такой ужасный поступок, говорит мне о том, что это не первый и не последний раз, когда он планирует поступить так со своим сыном. И Рафферти, то, как он сидит, просто принимая свою запятнанную реальность, также подтверждает, что для него это не ново.

Как я никогда не видела рубцов или следов на его спине? Я вспоминаю те времена, когда была рядом с ним без рубашки, но хоть убей, не могу припомнить, чтобы когда-либо видела какие-либо следы на его коже. Когда он лежал со мной обнаженным в постели, мои пальцы скользили по его бледной коже, я никогда не чувствовала рубцов. Каким-то образом ему удалось найти способ скрыть это от меня. Держит ли он рубашку и меня на расстоянии вытянутой руки после того, как это произойдет, чтобы я не узнала?

Я просто не понимаю, как я могла пропустить, что это происходит. Теперь становится понятным, почему Рафферти всегда так напряжен, когда его отец дома. Он знал, что произойдет.

Адриан поднимает сигарету, догоравшую в пепельнице на столе, и подносит ее к губам. Он вдыхает никотин и удовлетворенно закрывает глаза. Я не могу не задаться вопросом, получает ли он больше удовольствия от сигареты или от того, что оставляет красные следы на спине своего сына. Моя интуиция подсказывает мне, что это последнее.

— То, что ты делаешь, отражается на мне, — объясняет Адриан, выпуская клуб дыма. — Когда ты выглядишь ленивым дегенератом, люди думают, что именно таким я тебя воспитал, но это не так. Мы оба знаем, каким мужчиной я тебя воспитываю.

Рафферти поднимает голову и смотрит на стену рядом с дверью, за которой я нахожусь. Его глаза выглядят такими же тусклыми и безжизненными, какими могут быть глаза Молли.

— Ты воспитываешь меня таким, как ты.

Адриан замолкает, и на его лице появляется убийственный взгляд.