Чтение онлайн

Как дом опустелый, что я видал...

– Это очень грустная песня...

– Прости.

– Не за что. А повеселее ты ничего не знаешь?

– Не то, чтобы я знал много веселых песен... Дай подумать.

Сумрак сменяет ночная тьма, на небе проступают мерцающие звезды, а в голове Креслина складываются слова - может быть, избитые, но те самые, которые он хотел и не решался произнести иначе.

Ты и свет моих очей,

И огонь моих ночей,

Цель и долгого, и трудного пути.

Ты как ягода в лесах,

Ты как солнце в небесах,

Но не знаю, как тропу к тебе найти...

Закончив, юноша не запевает снова, а направляется к Мегере и садится на каменную стену в нескольких локтях от нее.

– Ты пел так, будто действительно чувствуешь нечто подобное, произносит она, и голос ее чуть громче мягкого шелеста прибоя.

– Но ведь так оно и есть.

– Знаю. В том-то и беда.

– Беда?

– Мне больно. Тоска гложет. Никто...
– она умолкает, потом начинает снова: - Порой ты можешь быть таким нежным, и мне кажется... что все могло бы... Но потом, потом...
– она качает головой, и рыжие волосы вспыхивают в темноте искорками.

Креслин буквально впитывает в себя и слабую хрипотцу ее голоса, и легкий наклон головы.

– Помню, - продолжает она, - ты как-то говорил, что видишь, как сияют в воздухе серебром ноты. Я, кажется, тоже видела серебряный отсвет звуков твоих песен.

– Я пытался добиться золотого звучания, но не смог. На моих глазах это удавалось только одному человеку.

– Твоему отцу?

– Верлинну.

Ночь темна и прохладна. Креслин так и не решается смотреть на Мегеру прямо.

– Ты никогда не называешь родителей ни матерью, ни отцом. Почему?

– О том, что Верлинн - мой отец, я узнал лишь по прошествии долгого времени после его смерти. А маршал никогда не относилась ко мне как к сыну. Я и узнал-то о нашем родстве лишь когда достаточно подрос для того, чтобы она могла запретить мне называть ее матерью.

– И ты никогда не думаешь о ней как о матери, да?

– Да.

– Жаль, что она никогда не слышала, как ты поешь. Жаль.

Креслин молчит.

– Желания не всегда сбываются, - продолжает после долгой паузы Мегера.
– А иногда, когда исполнение желания зависит от чужих действий, все идет насмарку, если тебе приходится говорить людям, чего ты действительно хочешь.

– Это так, - соглашается Креслин, думая, что на самом деле он хочет, чтобы Мегера полюбила его. А еще желает понять, почему она отталкивает его, хотя - и это для него не тайна - ее к нему тянет.

– Да, тянет, - откликается она на его мысли, - но это ничего не меняет.

Удивляться не приходится: Креслин слишком близко от нее, да и чувство его слишком сильно, чтобы надеяться что-то скрыть.

– Почему?
– спрашивает он и, непроизвольно потянувшись к ней, касается ее руки.

– Потому что я не выбирала тебя. Потому что у нас обоих не было выбора.

– А разве то, что я тебя люблю, тоже ничего не меняет?
– спрашивает Креслин, глядя мимо нее, на мерцающие над холмами холодные звезды. Мегера в его мыслях подобна звездам, сияющим, холодным и недоступным звездам, однако сейчас, удерживая ее тонкие пальцы, он решается придвинуться ближе и сказать: - Мне кажется, ты просто боишься признать, что мы на самом деле созданы друг для друга.

– Может быть, ты и прав. Но не принуждай меня.

Принуждать? Да когда он ее к чему-либо принуждал? Креслин прикусывает губу, чтобы не произнести этого вслух, хотя понимает, что такое чувство не скроешь.

– Ты принуждаешь меня всегда и всем, что бы ты ни делал. Ты добился того, что не удалось даже моей дражайшей сестрице, - сделал меня своей женой. Ты добился того, что я отправилась с тобой на этот захолустный остров. Заставил отказаться от того немногого, в чем я могла тебя превзойти!
– Мегера резко вырывает руку и добавляет: - А теперь, после всего, ты сердишься, услышав просьбу не принуждать меня.

– Может, я и сержусь, - говорит юноша, вставая и видя, что она поднимается одновременно с ним.
– Но это не значит, что я не люблю тебя.

– Я знаю, ты меня любишь. Только при твоей практичности это не помешает тебе уничтожить меня без лишних раздумий, - уже направляясь к концу террасы, который обращен к морю, Мегера оборачивается и бросает: Потом ты, возможно, пожалеешь, но будет уже поздно.

– Ничего не понимаю. Как, каким образом мог бы я тебя уничтожить? И я вовсе не принуждаю тебя, а даю тебе возможность сделать собственный выбор. Хочешь учиться у Шиеры владеть клинком - прекрасно. Хочешь перенять у Лидии искусство привнесения гармонии - пожалуйста...

– Вот именно, ты ничего не понимаешь! Однажды... Всего один раз... я попыталась открыть тебе, кто я и что собой представляю, и столкнулась с необузданным вожделением. Помнишь тот трактир на Закатных Отрогах? Ты истерзал всю мою душу и даже не уразумел, что наделал. Как после этого тебе доверять?

– Но это же совсем другое! Я даже не знал, кто ты такая.

– Замечательно! Ты изнасиловал меня в своих мыслях и считаешь, что раз не знал, кто я такая, то все было прекрасно!

– Но все же совсем не так! Ты ведь знаешь, что не так!

Последние слова звучат уже ей вдогонку. Мегера бежит к своей двери, а юноша остается один, в нарушаемой лишь плеском волн тишине звездной ночи. "Вы не доживете до осени", - снова вспоминаются ему слова целительницы. Свет, да как можно сблизиться с женщиной, обвиняющей его невесть в чем всякий раз, когда он окажется рядом? С женщиной, считающей оскорблением всякий намек на чувственность в его помыслах! Винящей его за все ошибки, какие он совершал по неведению! С женщиной, не желающей слышать, когда он пытается до нее докричаться!

Холодное мерцание звезд и ветер с Восточного Океана заставляют его вспомнить о Фиере и Закатных Отрогах, которые ему не суждено больше увидеть. Но теплый ветерок не может охладить разгоряченное чело.

За спиной его Черный Чертог, в котором не горит свет.

Волны с шелестом набегают на песок и откатываются назад.

LXXXVIII

– Ну и последнее, что следует обсудить, это письмо герцога об уплате налогов, - говорит Шиера, обводя взглядом стол.

Хайел устало, без всякого выражения, кивает. Небрежно кивает и Лидия. Обычно на таких советах присутствует кто-то один из Черных, и сегодня это как раз она. Креслин косится на Мегеру - ему кажется, что та бледнее, чем обычно.