Чтение онлайн

Он смотрел вдаль, чтобы определить, что написано на кузове фургона. Навер­но, смотрел так внимательно, что фургон остановился и шофер оглянулся, думая, что полицейский хочет записать его номер.

Обернулась на меня и женщина, переходящая улицу. Она тоже решила, что я ее рассматриваю, чтобы пронумеровать. Номер ее был бы приблизительно сотый, если бы.

Если бы носила такую же прическу.

Может, не носила? Носят платье или шляпу.

А как? Забыл.

Дамья, помнится, выше ростом. Женщина упрямо рассматривала меня. Ожида­ла, что я обращусь к ней. Но я не обратился - грузовик проехал мимо, и я прочитал коричневым на бежевом боку надпись «Film».

Не уйдешь.

48

ачуевская икра,

керченская селедка,

ладожские сиги, астраханские арбузы, пожарские котлеты, гурьевская каша, вареники с вишнями -

можно заказать в любом русском ресторане.

49

.похожий на китайца итальянец из Венесуэлы.

.потому что искусство - богемная среда, которая предполагает смещение и разрушение тех преград, которые считаются незыблемыми для буржуа. Этим богема отличается от буржуазии.

Вот она - трагедия!

– Мы актеры - люди без национальности, - говорила ты.
– Наше искусство по­нятно всем. И мои песни, и твои фильмы. Мы - космополиты.

Конец пришел космополитам.

Теперь не будет актера без родины. Не то. Какая родина? Что за чепуха! Без страны проживания! Без страны языка!

И конец нашему международному братству. Мы, как актеры театра, станем национальными - немецкими, французскими, американскими.

Ах, как обидно!

А может, сесть за английский и уехать в Холливуд?

Чепуха. Тут бы русский акцент во французском ликвидировать, а не о Холли- вудах мечтать.

50

Забытый вкус белого вина. Позабытый вкус белого вина - тепловатый, терп­кий, чуть подслащенный, чуть-чуть, если долго и внимательно облизываться, разбираясь в ощущениях, - тогда сладость почувствуешь. С первого глотка - нет.

– Может, сменим лошадей?
– неожиданно предложил Горгулов, шаря в кар­мане.

Поплавский согласно кивнул.

Официант тут же материализовался.

– Мы хотим белого. Рейнское есть?

Официант скривился.

– Но-но, мы тоже патриоты!
– махнул ладонью Поплавский.
– Рейнского нет?

– Между прочим, Рейн - французская территория, - проморгался Горгулов.- Так есть белое с Рейна? Или, по-вашему, Рейн - немецкая территория?

– Демагог, - тихо произнес, недовольно скривившись, Поплавский.

Официант терпеливо ждал продолжения. Он видел деньги и желание как сле­дует напиться.

– Зачем же менять?
– осторожно спросил Пьер.
– Я не буду мешать.

– Как хотите, - пожал плечами Горгулов.

Официант кивнул и пошел к стойке.

– Только не шабли!
– воскликнул Поплавский.

Официант вернулся с извиняющейся улыбкой.

– Простите, мсье, - он наклонил свое длинное лицо к Пьеру.
– Я вас не узнал. Но публика. Просят автограф! Нет ли у вас карточки?

Пьер чуть не расцвел в улыбке. Краем глаза он видел, как раскрылись рты у собутыльников - такой славы они не представляли.

Он вздохнул.

– Есть, конечно.

Официант наклонился к его уху.

– Наш с вами, мсье Батчев, гешефт. Только вы и я. Давайте ваши кинопортре­ты, и я обеспечиваю вам по десять франков с каждого.

– Согласен, - сразу согласился Пьер и полез в боковой карман. У него, как обычно, лежал там десяток фотографий, сделанных на студии «Альбатрос».

– В качестве подарка, господа, - поднял голову официант, - от нашего заведе­ния - бутылка вина.

– Белого!
– обрадованно воскликнул Поплавский.

Пьеру стало неловко. Он давно не пил белого вина. С тех пор как.кончились отношения с Дамьей. Он решил выбросить все, что связано с ней, - белое вино, которое она любила, ее белые перчатки, белый платок - все белое он забыл, что связано с ней. Наверно, потому, что продолжал любить эту женщину. Но они мог­ли подумать невесть что. У русских каких только не бывает фантазий, особенно у поэтов.

– Дайте мне белого, - попросил он, и снова все было против

против, против, все против него -

принесли то вино, которое пила она.

Да что же такое, хотелось закричать.

Он забыл эту марку.

Этот вкус.

Цвет вина, который меняется, если поболтать в бокале.

Но сейчас, когда он попробовал полузабытый, позабытый, забытый вкус, - нет, ничего он не забыл!
– сразу в ноздри ударило ее духами и туманами - и всем, что связано с ней.

Может, не с ней, может, с другой, много женщин прошло за его последние де­сять парижских лет, может, Дениз, нет, не жена, только не Дениз! что вы!

– Давайте и я выпью бокал, - он достал бумажник и протянул Поплавскому десятку. Тот скривился, но деньги взял.

51

Река сморщилась - баржа прошла, и морщины волн побежали к берегу, ударя­ясь о корни деревьев и руки кустов.

– Хочешь понюхать?
– предложил Борис.

Петр отвел рукой протянутую трубочку.

– Не хочу. Дали и так врет, что я нюхаю кокаин.

– Дали? Это кто? Или что?

– Художник. Испанец.

– Не знаю.

– Ты ничего не потерял.

– И ты ничего не теряешь, если он так говорит. Будешь? Все равно твой худож­ник болтать будет...

– Точно, будет, - согласился Петр.

Горгулов посмотрел на них с неудовольствием:

– Вы так в наркоманов превратитесь, - с недовольным видом произнес про­писную истину.

Они чуть ли не хором ответили аналогичной:

– С одного раза никто не превратится.

– Уверен, что это не впервые. Я вам как врач говорю.

У Бориса заблестели глаза.

– Не слушай его, Петр, никакой он не врач. Он - абортмахер.

Горгулов приосанился.

– Да!
– воскликнул он.
– Я хорошо делаю аборты! Ко мне в Праге очередь стояла...

Поплавский расхохотался и толкнул Петра в бок: дескать, слышал.

– Ну что ты врешь. Что ты врешь! Ты же Милке Лагарп делал, она чуть не померла... И этой. как ее? Рогальской... Да ты - коновал! Тебя к живым бабам подпускать нельзя...

Горгулов нахмурился и грозно взглянул на обидчика. Ему было неудобно пе­ред Петром.

– Да что ты болтаешь! У меня в Праге, знаешь, какой кабинет был? Очереди стояли...