Чтение онлайн

– В следующий раз глаза выдавлю, - пообещал кругломордый.

– В следующий раз без пальцев уйдешь, педрила, - пообещал ему вслед я.

Это называется - драка на лестнице. Но нельзя за мерзавцами оставлять по­следнее слово.

Дали массировал пальцы, отходил, глядя на меня из-за плеча. Я узнал его сразу и бессильно показал кулак. Он скорчил в ответ зверскую рожу.

Я быстро пошел по улице, они следовали за мной.

На углу стоял полицейский, с интересом глядя в нашу сторону. Я поспешил к нему.

– Два хулигана напали на меня!
– зло выпалил я. Он отодвинулся.

– Идите, идите, - махнул рукой в сторону.

Дали и Элюар остановились.

– Но хулиганы. вон они, - я показал на спокойно удаляющихся приятелей. Полицейский отвернулся в другую сторону, словно кого-то поджидая.

– Уходите отсюда, - нахмурился он, брезгливо оглядывая меня.

В витрине отражался некто в испачканном пальто с нахлобученной кепкой. Действительно, вид мерзопакостный - губа разбита, волосы всклокочены, под глазом синяк, царапины...

У, мерзавцы!

Я стал отряхивать пальто, осмотрелся. В знакомом окне бистро маячило лицо официанта Огюста.

Он вышел из дверей и вытряхнул скатерть. Пока я подходил, он таким же ма­нером вытряхнул коврик.

– Привет, господин артист, - приветствовал он.

– Привет, Огюст, - заходя в бистро, ответил я.

– Кто вас так отделал?
– рассматривая мое лицо, поинтересовался официант, входя следом.

– Два негодяя, - направляясь в уборную, бросил я.

Я вымыл лицо, пригладил волосы (расческу, конечно, забыл!), вернулся в зал, сел у окна.

– Вам помочь?
– подошел Огюст.

– Не надо. Все в порядке.

– Кофе? Молоко? Вино?

За столиками никого не было. Только у цинковой стойки маялись двое за­всегдатаев, Хозяин налил им из бочонка дешевого вина («Кот де Рен », не иначе, мелькнула мысль) и махнул приветственно рукой.

– Наверно, кофе с ромом, - решил я.
– И что-то сладкое.

Огюст на секунду закатил глаза, гадая, что я имею в виду под сладким, затем, кивнув, отошел от моего столика.

Из окна виднелась улица Удино, в которую упиралась улица, где я сейчас сидел у окна кафе. Там у красного автомобиля-такси стоял давешний полицейский.

С чего бы ему стоять здесь? Никогда здесь не было полицейского поста. Чест­ное слова, за два с лишним года, что живу на улице Русселе, не видел ни одного полицейского.

Другой автомобиль, выкрашенный в грязный серо-зеленый цвет, застыл на углу. Возле него прогуливались два мордоворота в одинаковых желтых пальто.

Огюст принес кофе и большую рюмку с ромом.

– А сладкое?

– Только пирожное, - извиняющее сморщил он нос.

Я вздохнул - знаю ваши пирожные, но делать нечего, и кивнул. Очень хотелось сладкого. После глотка рома горячий кофе - именно то, что сейчас нужно. Комок в груди исчез, в желудке стало тепло, и я отправил следом еще глоток кофе.

– Ого, свинтили!– услышал голос Огюста. Он стоял у окна, прижав к нему нос. Я поднял голову. Мордовороты в желтых пальто заталкивали какого-то человека в машину, и влезли следом. Мелькнуло черное пальто.

Знакомое пальто.

На ком-то из моих знакомых я видел такое пальто. Стал вспоминать, и не мог вспомнить. Полицейский подошел к машине и сел в нее вслед за мордоворотом в желтом.

Автомобиль сразу же сорвался с места, выехал на рю Удино и повернул к Бульвару Инвалидов.

Следом рвануло и красное такси.

Огюст повернулся ко мне:

– Видали, Пьер? Сыщики схватили какого-то мошенника.

Я воспеваю ГПУ, которое формируется В сегодняшней Франции.

Я воспеваю ГПУ,

Которое нужно нам во Франции...

Луи Арагон

29

Запись по фильму

Чьи-то руки маленьким ключом открывают шкаф и достают галстук, за­вернутый в шелковую бумагу. Коробка, бумага и галстук должны быть покрыты косыми полосками, такими же, как полосы дождя, но только другой ширины. Та же комната. У кровати стоит девушка. Она неотрывно смотрит на детали ко­стюма персонажа - пелеринки, коробочку, жесткий воротничок, темный, одно­тонный галстук, - все это разложено таким образом, будто надето на челове­ка, лежащего на кровати. Наконец, девушка решается взять в руки воротничок, чтобы снять с него однотонный галстук и заменить полосатым, который был в коробке. Затем она помещает воротничок с галстуком на прежнее место и са­дится у кровати в позе человека, бодрствующего у ложа покойника. (Nota Вепе: Подушка и одеяло на кровати слегка смяты и придавлены, словно под тяжестью человеческого тела.) Вдруг ей кажется, что кто-то стоит у нее за спиной. Она оборачивается и видит того же самого человека, но теперь уже одетого без всяких ухищрений. Это отнюдь не удивляет ее. Он внимательно разглядывает что-то у себя в правой руке. Девушка подходит и тоже смотрит на его ладонь.

– Русский я. А все, что от русского исходит, непременно дерзостью пахнет: как - политика, как - вольнодумство, критика и все такое прочее... Потому... На­род мы скифский, русский. Народ мы сильный и дерзкий. Свет перевернуть хотим. Да-с. Как старую кадушку. А кто же под кадушкой-то сидеть будет? Ах, милые!

Не знаю. И потому - кончаю. На прощание только прибавлю свое малюсенькое изреченьице: «А все-таки - фиалка машинку победит!»

– Поэт, - хмыкнул Поплавский.
– Привет, поэт Павел Бред! Наливай.

Я посмотрел на бутылку:

– Никогда не пил такого вина.

– Понравилось?
– обрадовался Поплавский.
– Хорошее вино. Именно такое вино мы пили с Куприным Александром Иванычем.

– С Куприным?
– не поверил Горгулов.
– Опять врешь.

С трудом я вспомнил, что Куприн - русский писатель, даже что-то читал, когда учился в гимназии. Но что читал - не помню.

– А разве я не мог выпить с Куприным? Я работал в зверинце.

– Ты? В зверинце?

– А разве я не мог работать в зверинце? В кафе заходил после работы. Куприна там знали. К нему приставал один мужик. То ли каменщик, то ли садовник. Звали Поль. Этот Поль напивался как свинья и приставал к Куприну: - Мэтр, я не Поль. Я - Артур. Как так? А очень просто. Когда трезвый, то Поль. А как напьется - раз­двоение личности, и уже он не Поль, а какой-то таинственный Артур... И Куприн восхищался: - Какая фантазия, а?!

– Все ты врешь, - убедительно произнес Горгулов и посмотрел в глаза Пьера, словно прося поддержки.
– Тоже мне писатель - Куприн!

Поплавский неожиданно обиделся за Куприна.

– Много ты, Пашка, понимаешь! Он хороший писатель, но несчастный человек.

– Чем же несчастный?

Поплавский налил всем понемногу и, подняв стакан, провозгласил:

– Он не может писать по памяти, как Бунин, Шмелев или Ремизов. Он должен жить жизнью людей, о которых пишет, - будь то балаклавские рыбаки или шлюхи из «Ямы».