Чтение онлайн

Лохов шел чернотропьем, глубоко проваливаясь в снег, но скоро выбрался на твердую звериную трону. Лицо у него было серое и губы шептали: «Петр Иннокентьев… староста… А че я?.. Я ниче… И хотел бы по-другому, да попробуй-ка… Нс-е…»

Он словно бы оправдывался перед Ознобишиным, желал доказать, будто все, что сделал, не зависело от его воли, а от чего-то еще, немыслимо огромного и страшного, чему нельзя не подчиниться: Он находил все новые и новые слова, и попервости ему казалось, что они способны заглушить тревогу, но потом понял, что слова тут не помогут, легкие какие-то, они не передают того, что одолевают, не объяснят ничего, не подскажут такого, что успокоило бы. И все же сквозь тревогу в редкие минуты и пока еще смутно пробивалось что-то другое, осветит вдруг и тут же исчезнет: радость ли от обладания богатством — сколько раз во сне видел себя крепким хозяином, перед которым деревенский сход склоняет головы! — а может, чувство безнаказанности: вот, дескать, совершил душегубство, а поди докажи, что это я?.. Тайга — закон, медведь — прокурор… Не выдадут, понадежнее любого человечка. А вот про человечка, поди, зря… Тут же виделся Ванька каторжный, лежал на снегу несчастный и рядом с его головою тек ручеек алый… Горько и неприятно! Уж во второй раз пострадал за него. Тогда все в артели решили, что денежку украл он, Но нашлась денежка. Запамятовал, что отнес в деревню. Ну, ладно, тот раз простился бы. А нынче уж нот, не поправишь, с того свету не возвращаются. И прощения не сыскать. Но почему?.. Иль я но своей воле? Зачем же он оказался на моем пути?..

Изощренно хитер ум человеческий. И страждет душа, и совестится, бывает, что мучает себя нещадно, а вот ум в то же самое время лазеечку ищет, все ловчит. Случается, что и найдет, а потом нашептывает: «Да ладно уж… Могло сотвориться и хуже. А Ознобишин что ж?.. Пожил па земле сладко, властью попользовался куда с добром! К примеру, в артели чего токо не вытворял! Штрафами кидался во все стороны, как деревенская ребятня первыми снежками. А денежку, у артели отнятую, не в казну тащил, в свой карман прятал. Уж я-то знаю, небось все рядышком с ним. Рядышком… Сам говорил: ты, Филька, меня держись, при всяком ветре в мою сторону правь, не пропадешь… И — правил, чего ж!.. Небось не токо рядчик, ишо и староста мог много чего вытворить, когда б захотел!..»

— Пожил покойничек-то, — шептал Филимон. — А теперь дай другому пожить. Все по совести надо, по разуму…

Распалял себя, и разное дурное выискивал, что было в Ознобишине, и много чего находил, и обиды вспоминал, а их было не счесть, покойничек не баловал его ласкою, бывало, что и покрикивал, чуть свет поднявшись:

— Эй, ты, Филька, сукин сын, опять сапоги не почистил? Мне ж в контору надобно! Но погоди, варнак, дождесся у меня, посажу в яму на казенные харчи!

А порою не только покрикивал, мог и ударить…

— А я все терпел, терпел… Да, видать, есть предел терпению. Вот и счелся, и не за себя токо, за людей…

Через минуту-другую едва ли не Колькой Ланцовым, сказывать про которого великий охотник Христя Киш, — слыхать, даже пытался найти его, но где там! — мнил себя Лохов, И это помогало обрести душевное равновесие, но ненадолго. Перед глазами опять появлялся Ванька каторжный, упрямый, черт, не соглашался, говорил зло:

— Врешь, Филька. Никакой ты не разбойник, душегуб ты, и гореть тебе в аду!

— Сам ты врешь! — не очень уверенно отвечал Лохов и оглядывался, умом-то понимал, что никого рядом нету, разве что сосны да ели, а все ж не умел одолеть в себе робость, вот и оглядывался, вдруг да и видел промеж стволов Ванькино лицо, и тогда не пугался, нет, лишь грозил ему пальцем и говорил с досадой:

— Эк-ка дура!.. И на том свете ему тесно, а батянька сказывал — приходил как-то во сне, — что вольготно там, хоть и людно, простору много…

А тайга оборвалась как-то сразу, вдруг, завиднелся впереди рабочий поселок, маленький, счерна, в желтых клубах дыма. Лохов помедлил, соображая, куда пойти, а потом сказал удивительное не только своему разумению о жизни, а и деревьям, кажется, тоже: зашумели вдруг, загудели, хотя и безветрие:

— Загляну-ка в кабак. На душе у меня паскудно…

Пропал рядчик. Его искать по всей округе — нету, как сквозь землю провалился. Вместе с ним пропал Ванька каторжный, но это не беспокоило: подался, поди, в другую сторону. Ему что? Ветер… Приехал унтер из жандармов, маленький, круглый. Злой… Подле него Назарыч. Давненько Христя и Лохов не видали его. Аж позеленели в лице. Неприятно! Не дан-то бог, опять начнет изгаляться. И начал… Паскудное семя! Брал мужика из артели, уводил в лес, там затыкал рот тряпкой, накидывал на шею веревку и — дергал… Унтер стоял чуть в стороне, держа в руках прописные бумаги, спрашивал:

— А ну, сказывай, куда девали рядчика? Никак, увели в тайгу, убили, а потом забросали ветками? Не хочешь отвечать? Ладно… Мы с тобой поступим тем же порядком, что и ты с рядчиком. — Поворачивался к Назарычу: — Начинай!..

Тот вздыхал и лениво, словно бы нехотя, натягивал веревку, лицо у мужика делалось синим, отвечал хрипло:

— Ой, елки, да поче бы я стал упираться, когда б знал про рядчика? Видит бог, не виноватый я.

Это он зря. Назарыч не любил, когда оправдывались, пуще прежнего делался злым, спрашивал строго:

— А откель ты знаешь, что не виноватый? Я и то про себя не знаю, а уж ты и подавно… Мозгля! Никто об этом не может сказать, один бог.

И горе было тому, кто продолжал упорствовать, твердя: «Не виноватый я…» Когда б не унтер, не быть бы упрямцу живу. Охолаживал Назарыча, говорил:

— Не перестарайся… Начальство по головке не погладит.

Многие перебывали в допросном деле, а до Христи и

Филимона очередь так и не дойдет. Можно было подумать, что Назарыч опасается трогать их, но Киш знал, что это не так. Уж дня через три понял, в чем тут дело. Не однажды замечал в глазах у бывшего приискового стражника, обращенных на него, удовольствие, словно бы тот хотел сказать:

— Мы сразу не станем тебя брать. Подержим в страхе, пока не дойдешь до ручки.

Но Христе опостылело ждать, затомило на сердце, и одиноко сделалось среди людей, напуганных происходящим. Опять же обидно, что не умеют постоять за себя, случалось, говорил об этом, предлагал проучить унтера, а заодно и Назарыча, но мужики и слушать не хотели.

Вспомнил, как по весне уходил из артели, искал Кольку Ланцова. Где только не был: и в маленькие, богом забытые деревеньки забредал, и промеж монастырских, у высоких стен каменной кладки, крестьян шукал, и невод тянул с пропахшими потом и солью рыбаками, и везде тайно выпытывал про Кольку Ланцова и всякий раз слышал одно: вроде бы на пятнице гулял в соседской деревне, а уж куда потом подался, нс знаем. Колька Ланцов из породы людей, кто свои думки держит при себе…

Христя не отыскал славного разбойника и засомневался: есть ли он па самом деле, а может, его нет и живет только в людском воображении?.. Но Кишу не хотелось верить в это и, возвращаясь в артель, сказал, что в следующий раз обязательно постарается найти, чего бы эго ни стоило. И сам не смог бы объяснить, для чего нужен славный разбойничек? Неужели записался бы в его артель? Христя не уверен, хотя, пожалуй, не отказался бы… Но не только для этого нужен Колька Ланцов, а еще и для доброго, неутайного разговора. Много чего накопилось в душе, а никому не скажешь, и не потому, что tie станут слушать, просто не сумеют понять и лишь разведут руками, не посмев посмеяться над ним. Христя думал, что Колька Ланцов сумел бы разобраться в его душе, подсобил бы. Ах, как худо, что нету его рядом, никого-то нету, совсем один… Впрочем, отчего же один?.. А Сафьян Крашенинников? Стоящий мужик, с понятием, и потолковать с ним можно о разном. Но Христя отчего-то чувствовал себя неприютно рядом с ним, хотелось поскорее уйти… И сам не знал почему… Ничего такого не говорил Сафьян, а только о людях, с кем нечаянно свела судьба. Хорошие, видать, люди, о слабых да сирых болеют сердцем.

— Тебе тоже надо быть с ними, — подчас говорил Крашенинников.

— А зачем?.. — отвечал Христя, нахмурившись. — Я сам по себе…

Не любил, когда кто-то стоял над ним, поучал… «У меня своя правда», — говорил порою, но какая она, эта правда, не знал, однако ж чувствовал: настырная и гордая, все б в одиночку ходила впереди других. И это хорошо, что впереди… Христя за то и уважал ее, что не плелась в хвосте, бывало, так возьмет за душу, хоть волком вой, все постылым вокруг станет, и уйдет тогда из рабочего поселка и долго будет бродить по округе и слушать, о чем сказывают люди. А сказывали о разном, о добром ли, о злом ли, но всякий раз с грустью, которую приметил Христя и долго удивлялся: откуда она?..