Чтение онлайн

Неожиданно зазвонивший мобильник заставил его вздрогнуть.

Флер! Конечно, кто же еще может бодрствовать в это время суток! Он не звонил ей уже три дня. «Обиделась, наверное!» — подумал Егор и потянулся к подоконнику, на котором лежал телефон.

— Алло! Эгор!

— Здравствуй, любимая! — ответил он. — Прости, что не звонил.

— Что случилось? Я волновалась.

— Да я просто закрутился.

— Закрутился? — В голосе Флер послышались нотки обиды.

— Понимаешь, у меня дед в больницу попал.

— Что с ним?

— Предынфарктное состояние!

— О! Мне очень жаль!

— Флер?

— Да, дорогой?

— Ты только ничего не говори моим родителям, хорошо?

— Да!

— Сейчас его перевели в палату, и дело идет на поправку, так что им совсем ни к чему лишний раз волноваться.

— Да, Эгор, я все поняла!

— Как тебе отдыхается, Флер?

— Хорошо, но без тебя так скучно! Когда ты думаешь возвращаться?

— Теперь и не знаю! Все зависит от здоровья деда.

— Я буду ждать тебя, Эгор, и скучать!

— Жди, но старайся побольше развлекаться! Зачем скучать на отдыхе?!

Попрощавшись с Флер, Егор отключил телефон и, шумно вздохнув, откинулся на подушку.

Стоило ему закрыть глаза, перед его мысленным взором снова возник образ Яны. Теперь он видел, как она подносит к губам бокал с коньяком, держа его в обеих ладонях, чтобы теплом усилить аромат напитка. Взгляд его скользнул к плечам, к лицу, на котором глаза сияли не то от радости, не то от коньяка!

И тут вспыхнуло чувство вины перед Флер.

— Нет! Об этом даже думать не следует! — строго сказал он себе.

Сон упорно не шел. Егор встал, зажег светильник, подошел к старинному дедовскому трельяжу и открыл один из верхних ящиков. Там лежал добытый им в Петербурге архив. Покопавшись в желтых потрепанных бумагах, он вытащил дневник Софьи и, открыв его на первой попавшейся странице, принялся читать.

«Сегодня Р.П.А. был грустен. И я не могу объяснить это. Ведь три дня назад мы были с ним так счастливы!»

— Любовь, любовь, любовь! — Егор шумно вздохнул. — Нет более сладостного коварства, как сказал древний поэт! Кто же такой этот загадочный Р.П.А.?

Он закрыл дневник и принялся расхаживать с ним по комнате, а потом бросил его на кровать и направился в прихожую. Зачем, спрашивается? А чтобы посмотреть в глазок и увидеть хотя бы дверь Яниной квартиры.

Духом творящий — таким должен быть человек искусства. А коль не творит он духом своим, рвущимся наружу и страстно желающим воплотиться в творении его, а всего лишь идет на поводу своего умения, превращается он тогда из творца в самого обыкновенного ремесленника.

Николай Степанович Ордынцев, художник-портретист по призванию, занявшись одной только иконописью, в последнее время стал заметно сдавать. И проявлялось это не только в работе, но и в здоровье, ибо дух его начал чахнуть, как побег, лишенный света.

— Что-то папенька к столу не идет, — нетерпеливо воскликнула Софья и послала Пелагею справиться о причине его отсутствия.

Обед, и так уже затянувшийся почти на час, никак не мог начаться без хозяина. Домочадцы, сидящие за столом, с нетерпением поглядывали на источающие аппетитный пар щи, холодные закуски, расставленные на столе, заставляли то и дело проглатывать голодную слюну.

Вернулась перепуганная Пелагея и сообщила, что барин лежит в постели, чего никогда с ним к этому часу не бывало.

— Я, Софья Николаевна, окликнула его, а он ничегошеньки мне не ответил!

Пелагея, умолкнув, взялась за кончик платка, подвязанного под подбородком, принялась нервно его теребить.

Софья и Алексей Спиридонович тотчас же поспешили в спальню Николая Степановича. Он лежал недвижимо, накрытый одеялом почти до самого подбородка.

— Папенька! — тревожно окликнула его Софья и, не дождавшись ответа, на цыпочках приблизилась к постели.

Николай Степанович был без чувств, однако сердце его достаточно ритмично билось. Проверив это, Алексей Спиридонович самолично, из экономии времени на объяснения с бестолковой прислугой, поспешил в конюшню и велел конюху Максиму немедленно отправляться за доктором. Доктор, прибывший вскоре, определил состояние больного как «удар» и, влив ему в рот какие-то лекарства, принялся приводить в чувство. Николай Степанович скоро очнулся, однако состояние его после этого случая в корне изменилось. Речь стала вялой, движения медлительными, а левая рука и вовсе непослушной, двигающейся с трудом. Отчаянию его не было предела, и он, забросив работу, бесцельно слонялся теперь по дому, изливая копившийся от безысходности гнев на домашних. Его старшая дочь Елена, жившая с семьей в подмосковном родовом имении мужа, по просьбе Софьи перебралась с сыном на Мытную. Сестра решила, что пребывание в доме малолетнего племянника Алешеньки в какой-то степени повлияет на поведение Николая Степановича и усмирит его гневные вспышки. Отчасти так и получилось, однако длилось это совсем недолго, и вскоре не только Софья, но и Елена в полной мере ощутила отеческий гнев.

Однажды в доме Ордынцевых появился некий человек, которому суждено было внести свою лепту в восстановление здоровья Николая Степановича. Муж Елены, отставной офицер Уваров Вячеслав Дмитриевич, привез его к ним на Мытную и представил как своего бывшего сослуживца — поручика Ратникова Павла Андреевича. Поручику было тридцать два года. Он обладал завидной внешностью, но был не только статен, высок и красив, но к тому же необыкновенно обаятелен в общении, умел располагать к себе людей, несмотря на свой молодой возраст.

Павел Андреевич в первый же вечер рассказал родственникам Ордынцева, каким образом сам излечился от тяжелой болезни, восемь лет назад повергшей его в состояние частичной парализации после неудачного падения с лошади.

— Мой дядя, помещик Пеструхин Арсений Павлович, философ и мыслитель, много лет назад путешествовал по Индии да так и застрял там аж на целых шесть лет, — начал он свое повествование. — А дело было вот в чем! Прослышал он от местных жителей о неких таинственных монахах, проживающих в долине Тибетских гор, и о том, что монахи эти обладают силой, способной прямо-таки до чудес бороться с болезнями всякими. А еще будто бы те монахи способны омолодить человека особой физкультурной системой, заклинаниями, которыми пользуются издревле. Запали дяде моему в душу эти рассказы, и принялся он тогда за поиски монахов, потратив на это занятие около полутора лет.

Поручик прервал свой рассказ и, затянувшись послеобеденной сигарой, закинул ногу на ногу, расположившись повольготней в большом кресле.

— Ну и что же, удалось вашему дяде отыскать этих монахов? — спросила его Софья.

— Конечно, удалось! Он никогда не отступал от задуманного, не найди он их через полтора года, мог бы этим заниматься и еще в течение многих лет! Одним словом, монахи за усердие, проявленное дядей, приняли его в монастырь и со временем приобщили ко многим своим премудростям. Постигать науку тибетских монахов ему пришлось около шести лет, после чего он, обновленный не только физически, но и морально, благополучно вернулся в свое родовое имение под Рязанью. Применяя тибетскую науку, дядя вылечил тогда множество людей в своих краях, а вот опыт его перенять никому не удалось. Не то ленивы были ученики, не то маловерами оказались, ведь лечение проходило не только посредством каких-то особых физических упражнений, но прежде всего внушением, мыслительным, волевым усилием.