Чтение онлайн

— Ну и что же было дальше? — с придыханием, невольно обратившим на себя внимание окружающих, спросила Софья, лишь только поручик сделал небольшую паузу в своем рассказе. Ей не столько хотелось узнать дальнейшее, сколько обратить на себя внимание понравившегося офицера, заставить его заинтересоваться своей персоной.

— Случилось вовсе непредвиденное! — Павел Андреевич тяжело вздохнул. — На учениях я упал с коня и сделался малодвижным. Родители повезли меня к дяде в Рязанскую губернию. Он занимался мною ровно два дня. На третий же рано утром появился Данила Сомов, один из сыновей соседского помещика и ближайшего друга дяди. Он принялся умолять его отправиться с ним взглянуть на его молодую жену, которая занемогла пару недель назад, и недуг не смог объяснить ни один из трех осматривавших ее докторов. Дядя конечно же согласился и, оседлав коня, отправился вместе с просителем в его имение. Однако путь их оказался недолгим. Вскоре мой дядя, смертельно раненный, непонятно каким усилием воли заставил себя снова сесть в седло и вернуться назад. Лишь только он приблизился к имению, как тут же упал с коня, потеряв сознание. Слуги перенесли его в дом. Произошедшее никто не смог потом объяснить. Говорили, что жена Данилы, молодая красивая княгиня Ольга, была невестой грузинского князя Георгия Тамази, с которым она познакомилась на отдыхе в Гурзуфе. Безумно влюбленный в княгиню князь был очень ревнив, и эта его сумасшедшая ревность охладила пыл невесты, Ольга отдала предпочтение влюбленному в нее с детских лет Даниле Сомову. Грузинский князь после этого пообещал, что непременно его убьет. Данила тогда посмеялся над неудачливым ревнивцем и не придал никакого значения угрозам, но именно в тот день, когда они с дядей отправились в его имение, их догнали незнакомые всадники и без каких-либо объяснений произвели несколько выстрелов. Данила был убит на месте, а дядя смертельно ранен. Конечно, доказательств вины Георгия Тамази не было, но любому было ясно, что это дело рук ревнивца.

Дядя очнулся только спустя час и тут же слабым голосом попросил, чтобы ему подали перо и бумагу. Получив требуемое, принялся было писать, однако рука не слушалась его. Он попросил свою старшую дочь Ксению писать под диктовку. Послание его предназначалось тибетскому монаху, от которого он когда-то принял учение и которого называл Великим Ламой. Дядя просил его принять меня на лечение в монастырь, так как по причине своего смертельного ранения не имеет возможности оказать мне помощь. Закончив диктовать, он подробно объяснил, каким образом следует добираться до монастыря, и через сутки скончался.

Спустя три дня после его похорон родственники повезли меня в Индию. Ах, каким далеким показался мне тогда этот путь, я с отчаянием думал, что ему никогда не будет конца. Мы останавливались на отдых в каких-то убогих селениях, где могли предложить лишь скуднейшую пищу, вроде рисовых или ячменных лепешек, спать приходилось на жестких топчанах, покрытых грубой циновкой, а то и прямо на полу. Когда мы оказались в горной местности и где уже не было человеческого жилья, мы и вовсе ночевали в пещерах.

Монастырь находился на высоком берегу извилистой реки. Неширокая тропа вела круто вверх, далее через небольшой перелесок, а потом уходила в каменистые скалы. На подходе к монастырю нас встретили несколько лам, мы передали письмо дяди и принялись терпеливо дожидаться решения, расположившись на каменных ступенях, высеченных прямо в пологой скале. Ответ Великого Ламы не заставил себя долго ждать. В сопровождении монахов мы направились в монастырь.

Меня отвели в небольшую комнату и уложили на топчан, сказав, чтобы я отдыхал и не беспокоился о своих родственниках, которые расположились в соседнем помещении. Спустя пару часов явился сам Великий Лама. Это был крепкий высокорослый мужчина с проницательными черными глазами, седой, особо обращал на себя внимание волевой, выдающийся немного вперед подбородок. Он поговорил со мной на ломаном французском всего несколько минут, а потом как-то внезапно реальность исчезла из моего сознания, и я, по всей видимости, погрузился в глубокий долгий сон. Долгий потому, что, когда я очнулся и спросил, где мои родственники, дежуривший возле меня лама сообщил, что они отправились назад еще вчера утром.

О своем лечении, которое проводил Великий Лама, подробно рассказывать я не стану. Боюсь, что это может всех вас утомить, скажу только, что было оно совсем необычно, состояло в основном из физических упражнений, грубого массажа, гипноза и приема лекарственных трав.

В монастыре я пробыл около четырех лет, завел среди тибетцев множество друзей, в некоторой степени освоил местный язык.

— И я вполне могу это подтвердить, — прервав речь друга, сказал Вячеслав Дмитриевич. — Не далее как вчера воочию видел его тибетского друга, прибывшего погостить, и слышал, как они общались на незнакомом мне языке.

— А что же вы не привезли его с собой? — спросила Елена.

— Он только что с дороги, Елена Николаевна, и должен отдохнуть после столь утомительного путешествия. Но я обещаю, что непременно познакомлю его с вами.

— О! — воскликнула Софья. — Мы как раз устраиваем бал в следующую субботу в честь именин моего мужа. А что, если нам пригласить вас вместе с вашим тибетским другом? Или он совершенный дикарь и не может участвовать в таких мероприятиях?

— Софья Николаевна! — укоризненно заметил Алексей Спиридонович, покачав головой, и, извиняясь за жену, виновато улыбнулся.

— А что? По-твоему, люди, живущие в горных лачугах, устраивают светские балы? — невозмутимо возразила Софья.

— Этот человек не дикарь, Софья Николаевна, — сказал Павел Андреевич. — Он, напротив, очень образован, получил образование в Англии. Ку-Льюн, так его зовут, является дальним родственником Великого Ламы, и тот, обнаружив в свое время в мальчике большие способности, отправил его учиться, чтобы потом с его помощью нести в мир тибетские знания. Ку-Льюн — человек двоякого воспитания, с одной стороны, он совершеннейший тибетец, от рождения привыкший к аскетическому образу жизни, а с другой — европеец, воспринявший светские правила общения.

— Ну что ж, тогда нам тем более интересно с ним познакомиться.

— Я очень благодарен за приглашение, но пока ничего не знаю о планах Ку-Льюна.

— Что ж, — сказала Софья, — тогда мы приглашаем вас одного, Павел Андреевич, правда, Алексей?

Алексей Спиридонович согласно кивнул:

— Приходите непременно, Павел Андреевич! Я буду рад вас видеть.

— Так что же вы хотели предложить папе, Павел Андреевич? — спросила Елена.

— Частичная парализация именно в той степени, в которой она сейчас присутствует у Николая Степановича, вполне может быстро исчезнуть, я настоятельно рекомендую ему отправиться в Тибет на лечение и предлагаю свое посредничество. Ведь я не только друг вашего мужа, но и преданный поклонник художника Николая Степановича Ордынцева. Думаю, вернувшись из Тибета, он еще не единожды порадует нас своими новыми работами.

Николай Степанович в самом начале беседы вроде бы и не слушал рассказчика и даже, облокотившись на подушки, подремывал в свое послеобеденное удовольствие. Однако теперь он сидел в кресле выпрямившись и даже подался немного вперед, внимая каждому слову Павла Андреевича. В его глазах, буравящих гостя, светилась надежда. Всем стало ясно, что уговаривать его отправиться в Тибет им не придется.

Когда приходит любовь, в какой момент? Разве может объект ее атаки определить то мгновение, после которого все вокруг озаряется ярким светом? Она приходит без спроса, вдруг, становится самым главным. Напрасно сопротивляться ей. Где уж там! Это никому не под силу!

За Яной оставался обещанный ужин, и в назначенный день Егор, с нетерпением ожидавший его, не мог сосредоточиться на чем-то другом. Он даже не поехал к деду, ограничился телефонным звонком, справившись о его самочувствии. Однако до семи вечера надо было как-то убить время, и Егор, хоть и без охоты, принялся за уборку квартиры. Это занятие не мешало его внутренней борьбе, которую он вел с новым для него чувством, занимаясь в общем-то самообманом.

«Я ей абсолютно не нужен! — говорил он себе. — Она приглашает меня на этот ужин только из благодарности! Да и как же иначе? Разве кто-то поступил бы по-другому на ее месте?»

Но тут накатывала волна воспоминаний, не давая забыть призыв, который он прочел в ее глазах.

«Ну и что? Что из этого? — убеждал он себя. — Она тогда немного выпила, расслабилась! И у нее, помимо ее сознания, на какой-то момент могло возникнуть обыкновенное сексуальное влечение к мужчине. Почему я должен думать, что этот призыв имел отношение именно к моей персоне? Да как знать, может, его прочел бы тогда в ее глазах любой другой мужчина, окажись он на моем месте!»