Чтение онлайн

– Значит, говорить то, что хочешь, можно только тогда, когда к твоим словам всерьез не относятся?

– Не иронизируй, - поморщился Исаков-старший.
– Дело серьезное. Честно говоря, я давно уже не одобряю твое пристрастие к ораторской деятельности. К чему это? Что это может изменить? Чего ты хочешь?

– Справедливости!

Исаков-старший хмыкнул.

– Ты ведь неглупый человек, Боря. Пора бы уже понять, что жизнь штука сложная, и движут ею вовсе не законы добра и справедливости. Есть законы посерьезней...

– Ты мне раньше этого не говорил...
– упрямо повторил Исаков-младший уже с отчаянием.

Ему хотелось, чтобы отец и теперь не говорил ему этого, потому что ему стало вдруг тоскливо и неуютно: изменилось все как-то вокруг... Дома, что ли, скособочились на родной улице или небо стало ниже в мире, где, оказывается, не в добре и справедливости было дело... И это отец ему говорил, самый главный человек, самый умный, все на свете знающий и понимающий...

– Как ты можешь?
– растерянно сказал Исаков-младший.
– Что ты говоришь?! Ты - человек искусства!.. Ты что, меня разыгрываешь?

Ах, как славно было бы, если бы отец вдруг рассмеялся и сказал: "Конечно! А ты что, поверил?"

– Искусство!
– усмехнулся Исаков-старший.
– Ты книжек начитался, Боря. Искусство - это искусство, а жизнь - это жизнь, их ни в коем случае не надо путать, ты что, еще не понял?

– Но ты же всегда...

– Оставь!
– сморщился, как от зубной боли, Исаков-старший.
– Да, говорил! Потому что всему свое время. Моральные законы надо усвоить, чтобы потом через них перешагивать. Я надеялся, что, усвоив, ты сам поймешь что к чему... А ты еще не дорос, оказывается! Поверь, мне больно разбивать твои иллюзии, но пора уже. Донкихотство твое нелепо и опасно. И слава богу, что у вас есть такой умный завуч! Подумай о характеристике, тебе через два года поступать. Или ты хочешь стать неудачником?

– Плевал я!
– крикнул Исаков-младший.

– Это что-то новенькое...
– насторожился Исаков-старший.
– Ты, кажется, собирался стать кинорежиссером. Что, передумал?

– А для этого обязательно сначала стать подлецом?
– запальчиво спросил Исаков-младший.

Ему хотелось, чтоб отец обиделся, опомнился, закричал, что не надо гипербол, он совсем не то имел в виду...

– Если тебя интересует мое мнение, - сухо сказал Исаков-старший, - то лучше уж быть подлецом, чем неудачником. Запомни: подлец - понятие относительное, а неудачник - всегда неудачник...

– А ты?..
– с отчаянием спросил Исаков-младший, начиная кого-то ненавидеть.
– Ты... удачлив?

Исаков-старший остановился посреди улицы, будто на стену наткнулся, и взглянул сыну в лицо.

– Да...
– медленно сказал он.
– И от моих удач тебе тоже кое-что перепадает... Ты не замечал?

Исакову-младшему в мгновение стало жарко. "Вот он какой!..
– со стыдом подумал он, слушая про джинсы, кожаный пиджак, замшевую куртку, два магнитофона, транзистор и часы "Сейко".
– Вот он какой, все подсчитал..." - и сказал:

– Мне от тебя ничего не надо!

– На два тона ниже, - посоветовал Исаков-старший.
– Соседям вовсе не обязательно вникать в суть наших разногласий...

Они уже входили в подъезд.

– Романтик! Давай-давай, попробуй пожить в соответствии со своими высокими идеалами! Кончишь школу, поступишь в какой-нибудь затрапезный институт! Или сразу - в ПТУ! Это даже сейчас можно, давай! В армию сходи, кстати! Поживи, как все, идеалист паршивый!

– И поживу!

– Поживи-поживи! Я думал, ты умнее!

– Значит, ошибался, - огрызнулся Исаков-младший.

– Бывает, - зло кивнул Исаков-старший.
– Только надолго ли тебя хватит?

– Не волнуйся, - не глядя на отца, пробормотал Исаков-младший.
– Меня на всю жизнь хватит!

Вот что произошло вчера вечером...

– В ПТУ я вчера был...
– тихо сказал Боря.
– Там набор уже кончен... А домой все равно не вернусь...

– Знаешь что, - отозвался Саня, - а ты живи у нас...

Сразу после первого урока к Александру Арсеньевичу подошла англичанка, преподававшая в его классе. Он улыбнулся ей как можно обаятельней, потому что догадался: жаловаться будет. Англичанка на улыбку, однако, не смягчилась и посмотрела на Александра Арсеньевича так, будто подозревала, что он заодно со своими учениками.

– Ваш класс совершенно распоясался!

Саня уже постиг, что в таких случаях лучше не перебивать, а внимательно слушать все, что скажут и при этом выражать на лице полнейшее согласие и даже некоторое возмущение своими учениками. Этому его научил Аристотель, хотя сам данной тактики не придерживался и за учеников своих заступался.

– Урок невозможно вести!
– жаловалась англичанка.
– Мяукают, гавкают! Не класс, а зверинец. Исупов как с цепи сорвался, это же отпетый хулиган какой-то! Вы разберитесь, этого так оставлять нельзя!

Александр Арсеньевич выразил на лице своем все, что положено, и пошел разбираться.

Родной шестой "Б", вместо того чтобы гулять, как положено, по коридору, толпился в классе.

– Доброе утро!
– сурово сказал Александр Арсеньевич нарушителям. Кто мяукал?

– Вот он...
– Вова Васильев с готовностью вытащил из парты худого рыжего котенка. Рыжий взглянул на учителя желтыми глазами и в подтверждение Вовиных слов горестно мяукнул.

– Я его у школы нашел...

– Миленький, правда?
– зашумели девочки, потянувшись к рыжему.
– Сан Сенич, глядите, какой хорошенький!

– Ну не хапайтесь, не хапайтесь!
– загородил рыжего Адыев.
– И так всего затискали!

– Он есть хочет!
– жалостливо сказала толстая и добрая Курбатова.

– Вот и отдай ему свою колбасу!

– Я уже отдала, а он все равно хочет... Он на уроке всего два раза и мяукнул-то, а она сразу раскричалась!

– Не сразу, - уточнил Адыев.
– В первый раз она только спросила, кто хулиганит. А Вовка говорит: "Я".

– А что мне было делать?

– Она Вовку выгнала, а он снова мяукнул! Ну, котенок, а не Вовка, Вовка уже за дверью был... Тут и началось...

– Ясно, - вздохнул Александр Арсеньевич.
– А гавкал кто?

– Я!
– уныло отозвался Исупов Леша.

– Зачем?

– Просто так!
– ответил Лешка, стараясь, чтоб вышло грубо.

– Просто так делает один дурак!
– наставительно объяснил ему Александр Арсеньевич.
– Позавчера ты пел на уроке, вчера жег расческу, сегодня гавкал... Может быть, уже хватит?

Исупов Леша глубоко задумался.

– Нет, еще не хватит...
– тоскливо отозвался он наконец.