Чтение онлайн

— А ты?

— А я не дурак, Белокурый. Как и ты, я не стал лезть в эту свару между Тюдором и Стюартом. Постучали бы сассенахи в барнекин Хаулетт-тауэр — я бы им ответил.

Лорд Рональд Хаулетт Хей долго, с хрустом потянулся, поднялся с лавки, цепко ухватил со стола бутыль с виски — и прошел кадык вверх-вниз по горлу в глотке, а после он утер рот и взглянул на графа с обычной иронией:

— Я все сказал, Белокурый. Ежели ты ждал вестника Господня — так вот он я. Да вострубит труба, и восстанут мертвые!

Шотландия, Мидлотиан, Крайтон, декабрь 1542

Перегон осуществлялся медленно, лошади порой вязли в снегу по бабки. Хепберны младших ветвей, чьи дома он проходил по пути, Эллиоты, Скотты, Янги, Принглы и даже Тёрнбуллы, отпавшие от верности Керрам… все принимали его так, словно только и ждали возвращения Босуэлла в Лиддесдейл, и этот прием наполнял душу его ликованием, и руку, сжимающую поводья коня — лютой силой. Каждая лига обратно по направлению к Хейлсу прибавляла ему и сторонников, и уверенности в себе, хотя, по правде сказать, уже два года он был в этих краях вне закона. И, кроме Хейлса, было еще одно логово, где залечь, и куда ближе к Эдинбургу, чем Хейлс — дом его жены, Крайтон.

Предупрежденная вестовыми, она встречала их во дворе замка, маленькая очаровательная женщина, медноволосая, белокожая; и кинулась навстречу мужу, въехавшему во главе кавалькады. Хепберн осадил коня, протянул руку, и она вспорхнула к нему в седло, прильнув в его груди, припав к губам поцелуем под одобрительными взглядами кинсменов, довольных согласием графа и графини… Патрик наклонился с седла, ссаживая на мощеный двор смеющуюся госпожу своего дома. Леди Агнесс, казалось, ничуть не удивилась, принимая мужа после долгой разлуки — их ждала теплая зала, согретая огромным камином, длинные столы, на которые слуги уже набрасывали скатерти, расставляли блюда с кушаньями. Привели детей — Дженет еще не исполнилось трех лет, но ее наряжали во взрослые платьица, хотя и совсем крошечные, а Хэмишу сравнялось восемь. Парень был взбалмошного, вздорного нрава, и никто в целом мире не мог с ним справиться, за исключением самого Белокурого. Отца Хэмиш побаивался, боготворил и старался превзойти. Из-за постоянного отсутствия графа мальчишка рос на легендах о нем, которые, как всякая кельтская сказка, были одновременно мрачными, романтичными, душераздирающими и завораживающими; вдобавок мать, подолгу лишенная внимания супруга, безбожно баловала наследника.

— Я буду графом, — это было первое, что сообщил Хэмиш Хаулетту Хею вместо приветствия.

— А ну-ка, поклонись, — сухо прервал его голос Босуэлла. — Невежи не становятся господами.

Так встретились отец и сын после двухлетней разлуки.

Мальчишка стоял возле камина, и рука его покоилась на холке огромного боевого пса.

Хэмиш нехотя преклонил колено, не отпуская, впрочем, ошейника своей собаки:

— Приветствую тебя, господин мой отец…

— … и господ твоих гостей! — неумолимо подсказал Белокурый.

Хэмиш подчинился, но метнул на Рональда такой взгляд, от которого даже Хею стало немного не по себе.

Никто не скажет, что она не выдержала роль безупречной, благородной хозяйки дома, но когда за супругами затворилась дверь спальни тем вечером… кроткая госпожа графиня с такой страстью отдала дань крови Хепбернов в своих венах, что его милости почудилось на минуту — он вновь окунулся в шторм посредине Английского канала… то, что Агнесс не сказала ему после Франции, он получил после Италии, зато с лихвой. Агнесс Хепберн проклинала его род, нрав, семью, собственный несчастливый жребий. Она требовала развода хоть бы и по церковному суду — за его бесконечные измены. Она упрекала в том — и на сей раз справедливо — что он оставил их без всякой опоры, и только вмешательство королевы удержало Джеймса Стюарта от того, чтобы выжить ее из Крайтона в земли Морэм… Болтон и Ролландстон держали удар, как могли, но она-то осталась беспомощной вдовой при живом муже. И вдобавок, до крайности дойдя в своем равнодушии, он даже запретил Брихину сообщать ей какие-либо новости, и тем обрек ее на тяжкие муки неизвестности.

Граф плеснул себе виски и с удобством расположился в кресле спиной к камину. Он невозмутимо выслушивал упреки и поношения, которые обрушивались на его голову оскорбленной супругой, не делал попытки возразить и вообще держал себя так, словно наблюдал рождественскую мистерию, покамест Агнесс Хепберн, облаченная в ночное платье, но вовсе не собирающаяся распахнуть его для мужа, расхаживала по комнате взад и вперед, пытаясь уязвить его все новыми и новыми жалобами. А потом произнес единственные слова за все время своего молчания и ее бушующей ярости:

— Иди ко мне, Агнесс… Я вернулся.

Они не были вместе больше двух лет. Однажды на рассвете она, жена рейдера, просто не обнаружила его в постели рядом с собой. И в Крайтоне вообще. Он исчез так надолго, что первый раз за время их брака Агнесс подумала, что удача изменила Дивному графу, что его нет в живых, что он уже не вернется… Но нет — вернувшись, сперва отсиживался в Хейлсе, не потрудившись ни написать, ни навестить семью, а после ушел в Долину. Теперь же, соблаговолив оказать внимание, он говорил «иди ко мне»… и всё? Она захлебнулась словами, выдохнула свой гнев, медленно вопросила:

— Ты полагаешь, Патрик, этого довольно?

Она не верила, что до такой степени мало значат ее чувства… и ее нежелание лечь с ним сейчас же.

Глаза его блеснули:

— Чего же тебе еще? Я в своем праве. Или прикажешь брать тебя силой?

Он неторопливо отставил бокал, поднялся из кресла, шагнул к жене. И что-то мелькнуло в его лице, что мигом напомнило Агнесс единственную страшную сцену между ними тогда, восемь лет назад, в Эдинбурге… хотя сей момент муж трезв и ровен в настроении, не было никакой уверенности, что черный нрав внезапно не одержит верх именно теперь.

— Даже не думай! — предостерегла она, отступая, но голос предательски дрогнул.

— Не думаю, — согласился, приближаясь, Белокурый. — Поди сюда, Агнесс. Не дразни меня, пожалеешь…

Сейчас она была почти благодарна ему за сдержанность поначалу, но горько корила себя за то, что не остановилась вовремя, потому что выражение его глаз пощады уже не предвещало.

— Еще один шаг — и кувшин полетит тебе в голову, Хепберн…

— Серебряный, — без эмоций отвечал граф, — только погнется, бросай, милая, коли не жаль кувшина.

Супруга сдержала слово, и в него последовательно полетели помянутый кувшин, таз для омовения рук, пара бокалов, а фляга с остатками виски в мелкие глиняные брызги разбилась о каминную доску в пяти дюймах от его лба… Босуэлл поморщился, скучно произнес:

— Это же хантлейское, жена… — и одним резким движением пересек комнату, преграждая ей путь к выходу из спальни. — Хватит! Конец игре…

Агнесс билась в его объятиях, силясь вырваться и осыпая мужа ругательствами, но тот легко поднял ее на руки, донес к постели, швырнул за полог. Оседлав, как норовистую кобылку, взялся за шнуровку лифа и хладнокровно разорвал на ней платье до пояса, так, что нежная грудь ее, трепещущий живот обнажились, словно плоть моллюска из расколотой раковины — Агнесс замерла, ошеломленная, ибо муж никогда прежде не позволял себе подобной грубости. Потом наклонился, удерживая ее руки, пытающиеся вцепиться ему в лицо, взял в рот тугой розовый сосок, прикусил, потянул… заставив ее выгнуться вслед всем телом. Другая рука его без жалости терзала ей грудь, сминая, растирая, пощипывая. Это был бесчестный прием, ибо он-то знал, насколько чувствительно отзывается Агнесс на такие ласки. Когда-то он мог довести ее до разрядки одной только этой игрой.

— Прекрати! Патрик… пожалуйста, нет! Не сейчас…

Он наслаждался ее беспомощностью, уязвимостью, и еще этот запах кожи его собственной женщины, по которому так скучал… провел губами по ложбинке между грудей, потерся шершавой щекой, вспоминая, не торопясь, утешаясь… как же давно был он лишен этого убежища:

— Сейчас, жена. Так, как мне угодно. И тогда, когда я сказал.

Нашел маленький рот, упрямо сомкнутые горькие губы, поцеловал.

Она горела еще с первого их поцелуя, во дворе Крайтона, у всех на глазах, и сейчас поняла, что пропала, что втуне выплескивала ему горечь своей обиды — всё в Агнесс, и ум, и душа сопротивлялись пренебрежению и насилию, но тело, тело предавало совершенно. Не будь даже она доброй католичкой, как посмела бы Агнесс отказать мужу, когда со всей фамильной страстностью натуры так свирепо желала его сама? Этих его белокурых кудрей — вцепиться и вырвать, за все измены, за все равнодушие к ней, этих его синих глаз — совсем близко, чтобы окунуться и утонуть в них, навсегда, до смерти самой, и взять себе его неуловимую, лживую душу дуун-ши, этих сильных плеч, этой широкой груди, на которой она уже и не чаяла вновь засыпать, и более всего — того, о чем порядочные жены не говорят, но ценят у супруга превыше красивого лица и ладной фигуры, по чему, будучи верной брачным клятвам, она немыслимо истосковалась за эти два года… и на что Белокурый положил теперь ее руку, приглашая к ласкам.