Чтение онлайн

— Ума больше, чем красоты, Патрик? — понимающе спросила она. — Это опасное — для вас самого — сочетание. Всему свое время… и дружба не помеха сладкой любви. Просто любите меня неторопливо, не завоевывая, не стараясь подчинить… Нежно и сильно, как вы умеете, мой милый, я верю в это, я это чувствую. У нас вся ночь впереди. И вся жизнь.

Спальня Фаустины, ее святая святых, ничем не выдавала образа занятий своей хозяйки — то была спальня очень богатой дамы с тонким вкусом. Распятие с лампадкой, резная черного дерева фигура мадонны с цветами и свечами перед нею, скамеечка для молитвы и сам молитвенник в переплете флорентийской кожи, подарок бедняги Роберто… И только ложе Фаустины, ее трон, ее алтарь, сияло белизной лучшего шелка, тонким кружевом отделки, золотым шитьем балдахина, изображающего самые фривольные сцены — здесь совокуплялись люди и животные разного пола и возраста, и толстопопые Купидончики рассылали россыпи стрел — превосходной роскоши раковина для самой драгоценной из жемчужин. Стены украшены как картинами лучших венецианских и флорентийских мастеров, так и зеркалами, превосходнейшими венецианскимизеркалами, с живой ртутью, с амальгамой, с золотой пылью, заключенной в стекло. Вот зеркал здесь было даже несколько чересчур — Фаустина превосходно знала, что мужчины любят смотреть едва ли не больше, чем брать — и развешены они были столь искусно, что Хепберн видел себя чуть не с пяти разных сторон, а самое большое стекло было бесстыднейше нацелено на то, что будет происходить на ложе. Муранские ремесленники создавали волшебные вещи — в такое зеркало, в его золотом свечении, можно было увидеть себя бессмертным. Или собственную душу. Или дьявола, если смотреть очень, очень долго…

Вот он отражался в них, медленно, томно целующийся с хозяйкой, в распахнутом дублете, в сорочке, с уже обнаженным торсом, вот расстегнут поясной ремень и тартан брошен на пол… женщина извлекала его из оболочки платья, как прежде спускала семь шкур с души. Венецианка опрокинула на постель свою жертву. Вот он видел в стекле Фаустину, прильнувшую к нему, ласкающую его, оседлавшую его, пленившую его ртом… Он закрывал глаза, отдаваясь темным волнам наслаждения, но и под сомкнутыми веками взрывались чувственные сцены, которыми, отражая любовников, многократно населяли спальню дьявольские зеркала. Он видел себя в них — овладевающим, Фаустину — отдающейся, ее слезы восторга, спазмы, трепет, ее маленькие ножки, легшие ему на плечи, запрокинутую в вышитые наволочки рыжеволосую голову дьяволицы, острые соски грудей, напряженное горло, из которого рвется стон. Он видел, как, насытившись сама, но не разрядив его, она поворачивается, меняя позу, допуская брать столь вольно, столь бесстыдно, как ни одна его женщина ранее, снова и снова… ни одной запретной ласки не существовало для Фаустины Фриули, никакой любовной схваткой невозможно было ее утомить.

Потом, уже испытав маленькую смерть, лежал он навзничь в этих скользких, предательских, надушенных простынях, глядя вверх, не желая более ни реальности, ни иллюзий, замедляя дыхание, успокаивая шторм крови в венах. Фаустина, свернувшись калачиком, привалившись к его теплому боку, так же молча отдыхала, затем протянула руку за бокалом вина, за кистью золотистого винограда…

Тут, в тишине, прозвучал его мягкий, чуть тягучий голос:

— Ну, Джованнетта, как вам моя любовь по дружбе? Не разочарованы?

— Нисколько. Много таланта, вкуса и чувства, mio caro Patrizio, хотя некоторая провинциальность в манере любить… но это придает оттенок необузданности, который так нравится дамам. И мне почти нечему учить вас.

— Но, Джованна, — сейчас, познав ее так, как только мужчина может познать женщину, он ощущал потребность в настоящем имени. — Но, девочка, к чему это все? Эта кличка, позы, манеры, притворство?

Он перекатился со спины на живот, заглядывая ей в лицо, перламутровое тело Фаустины распростерлось под ним на шелковой простыне в позе распятия — она дышала медленно, умиротворенно, наслаждаясь весом крупного мужчины на ней… каждым мгновением, каждым прикосновением, всем любовником целиком. И промолчала.

— Вы — женщина, достойная короля… а продаете себя любому.

Ресницы ее дрогнули, но темные глаза не открылись, и только улыбка легко коснулась губ. Потом куртизанка рассмеялась, и содрогание, которое он ощутил в ней, напоминало спазм завершающего мгновения. Глубокие, как венецианская ночь, очи смотрели ему в душу.

— Позы, манеры, притворство? — повторила неподражаемая Джованнета Фриули, бесстыдно раздвигая бедра под ним. — Спросите об этом себя, carissimo, ибо вы и есть — я. Вы возвращаетесь на родину, чтобы, кроме лютого нрава и хищного ума, выгодно продать обаяние и красоту, не так ли? Вы возвращаетесь, чтобы стать ее любовником, мужчина, достойный королевы…

— Сивилла! — усмехнулся, склоняясь к ней, Хепберн.

Он снова хотел ее.

— Вы точно так же продаетесь любому, но только не телом. Так поучитесь же у меня, Patrizio, как именно продаваться, не отдаваясь никому из покупателей целиком.

— Это вызов? — уточнил граф.

— Конечно! Но я вам помогу… — и толкнула белокурую голову вниз, к собственным уже разведенным ногам. — Почестей, мой милый, то, чем вы лакомились, заслуживает и требует своих почестей…

Свежий запах моря, подлинный вкус Венеции — это действительно стоило запомнить навсегда. Нежные стоны и площадные слова в равной мере исторгал у нее исполненный им протяженный, изысканный поцелуй.

— Да… о, Боже, да, какой же вы способный ученик… ищите, ищите у нее это сокровище, она не сможет отказать вам ни в чем… а сейчас… — выдохнула куртизанка, когда он снял кончиком языка последние содрогания ее тела, но не успела произнести наставления, потому что Хепберн вновь овладел ею одним долгим, неторопливым движением:

— А сейчас, куколка, вы получите настоящего шотландца, пусть и недостаточно утонченного, и будь я проклят, если не заставлю вас молить о пощаде…

Счастливые крики женщины гасли в куполе балдахина, в огромном зеркале золотые тела богов сталкивались и сливались, соединяясь, дрожа, замирая — еще и еще.

Горничные куртизанки, подрубая простыни при свете свечи, прислушивались к звукам наверху, болтали со знанием дела:

— У госпожи сегодня — годный любовник, не то, что вчерашний толстый француз!

— Так она, наконец, взяла к себе того нищего графа, на которого полгода облизывалась, а он, сразу видать, наездник что надо… Эх, мне бы такого красавчика, уж я бы задала ему жару!

— Так поднимись к ним…

— Бог с тобой, что ты, без позволения?!

Но тут наверху прозвонил один звонок, и горничная подтолкнула подругу под локоть:

— Вот тебе и позволение! Видать, госпоже снова понадобились лишние руки и лишний рот. А, может, она позволит ему и взять тебя тоже.

Отложив шитье, девушка направилась к дверям, но оттуда уже обернулась к говорившей:

— Не хочешь ли со мной? А ну, как ей вздумается потешить его трибадами? — и залилась смехом.

— Нет уж, — отвечала другая с улыбкой, указывая на гору белья. — Не сегодня. Она же шкуру с меня спустит, если я оставлю наутро хоть одну… Желаю доброй ночи!

Он покинул ее спящей, до того, как совсем рассвело, вышел прочь, чуть помедлил на набережной. Женщина выжала его досуха, но ощущал он себя заново родившимся.

Прямо перед ним над изумрудной лагуной вставало огромное солнце, озаряя все золото коварной и прекрасной Венеции, к ранней мессе звонили у Святого Марка, голова кружилась от бессонной ночи, от любви и от выпитого, у причала покачивалась черная, словно сама смерть, гондола…

— Пора, ваша милость, нам нужно успеть до отлива.

Впереди было то, что он особенно любил — путешествие в неизвестность.

На борту корабля, в койке, проваливаясь в сон, он пробормотал:

— Хэмиш, как называется эта посудина?

— «Невероятное приключение», мой лэрд…

Он не вернулся в Венецию.

Долг остался открытым.

Шотландия, Ист-Лотиан, октябрь 1542

Когда рыбачья лодка подошла к отмели вблизи устья Тайна, Патрик прыгнул за борт, несмотря на предостерегающий вопль слуги, по колено в ледяной воде побрел по мелководью к берегу, и там, не чуя ни тела, ни души от великой усталости, лег на острую мелкую гальку. Вечерело. Над ним медленно гас сентябрьский закат, и кровь солнца стекала с небес, капала за горизонт. Продрогший, истерзанный долгим перегоном, безгранично счастливый, он лежал навзничь, смотрел в небо, искал Бога, будучи уверен, что и Всевышний в эту блаженную минуту наблюдает за ним. Не пытался обернуться и взглянуть на землю, к которой так страстно стремился, ибо знал — разорвется сердце, потому что вид холмов, и сиренево-серая дымка, и запах осени в палой листве… это была Шотландия. Не пытался обернуться, знал — в ближней лощине его наверняка ожидает старый МакГиллан с лошадьми, чтобы сопроводить своего господина в Хейлс, а сейчас среди сумерек он пройдет тропами, знакомыми с юности, и вереск будет путаться в ногах, точно ласкаясь… Он дома. И больше ни одному королю мира не позволит безнаказанно отнять у него Шотландию. Никому, никогда. Впрочем, когда бы не разлука, он не узнал бы к ней такой алчной любви…