Чтение онлайн

Сначала из-за холмов раздался как бы звук умирающего сердца — так душа изъясняется с землей напоследок, уже отлетая. Вот повторился он снова и снова, тревожа и умоляя живых, затем, после краткого молчания, откуда-то, будто бы из-под почвы в клочьях седого вереска, раздался басовый ропот, ощутимый вначале через тело, как судорога, от дрожания самой земли. Нарастая, он походил на волну, неумолимо стремящуюся к корабельному борту, только дерево и железо, о которые в мелкую взвесь разбилась эта невидимая вода, теперь были — человеческий слух. Рокотание выросло, перешло зенит, лопнуло паузой и вовсе погасло. Вновь ни звука не раздавалось над холмами в сизой промозглой дымке. И только когда ожидание и беспокойное нетерпение сердца перешло крайнюю точку, когда тишина, кольцом вставшая вокруг, уже звенела своей пустотой так, что ломило слух — и пустошь, серебряно-рыжая от пожухлой травы в инее, и сгущенная лазурь холодного неба, все сферы горние и земные вдруг разом обрели голос и вскричали иерихонской трубой.

Волны звука накатывали издалека, врезались в тело, цепляли когтями слух — все вокруг выло, кричало в одуряющем, повторяющемся ритме, хрипело, замирало в последнем стоне, отступая только для того, чтобы через мгновенье накинуться с большей силой.

В холмах вблизи границы ноябрь скапливался, как молоко, сворачивался туманом. В холмах возле Хермитейджа граф Босуэлл встречал то, что осталось от его людей. Впервые они дрались без него, впервые без него умирали — и те, кого он знал в лицо, и те, на чьих руках он вырос мужчиной, лэрдом, приграничным бароном, и те, кого послал на верную смерть под знаменами кузена. В числе павших на Солуэй-Мосс в схватке с кавалерией Уильяма Масгроува сложил свою бедовую голову и Джон Хепберн Бинстон, не желавший сдаваться в плен живым. Джон Бинстон, когда-то прикрывший Белокурого в его первой настоящей драке, и с тех пор бывший ему не только родичем по крови, но неизменным капитаном и верным другом… По лицу графа прошла короткая судорога, пока он всматривался в цепочку людей на горизонте, возглавляемую волынщиком.

— Черти, они идут с нашим пиброхом, — пробормотал Босуэлл, всматриваясь, — хотя впору бы играть «Цветы леса»…

От рева чантеров, казалось, стонала сама земля.

В замке их встретил Болтон, и по лицу его Белокурый понял, что дядя вне себя от горя. Болтон любил Джона Бинстона как сына, да и кто его не любил.

— Если бы ты отпустил меня с ними…

— Я бы хоронил сейчас тебя, а не Бинстона! — загремел в отвел Босуэлл. — Я велел не лезть вперед, а разведать, чья взяла, и уйти! Кто знал, что эти сукины дети станут затыкать нами пушечные жерла? Кто знал, что Джон, как одержимый, кинется на Масгроува почти в одиночку? Кто…

— Ты! — заорал племяннику старый медведь, задыхаясь от гнева и боли, — ты должен был знать, черти б тебя взяли, потому что именно ты — наш лэрд! Потому что, кроме тебя, это и знать некому, и ты не затем Босуэлл, чтоб наши цвета носить, а затем, чтоб ни один из твоих зря в землю не лег! Ни из своих, ни из пришлых, понимаешь ты это, кобель придворный?! — и корявый обвиняющий палец Болтона уткнулся чуть не в лицо Белокурому. — Вот за кровь Бинстона, Патрик, гореть тебе в аду!

— Дядя, — произнес Босуэлл угрожающе, — все, что ты сейчас мне хочешь сказать, я стерплю. За дело. Но лучше не открывай рта! И побожусь — больше ни один из Хепбернов не выйдет биться за Стюартов, покуда я жив!

Через десять дней после похорон Джона Бинстона Патрик Хепберн, лэрд Болтонский, собрал свой немудрящий скарб и навсегда возвратился в Болтон.

Следующие дни Босуэлл хоронил мертвецов, объезжал их дома, дарил деньги, одежду, еду вдовам. С утра до ночи на стене Хермитейджа не смолкал плач волынок, чтобы окрест знали — граф скорбит о своих. Караульня засыпала и просыпалась под эти вопли. Овечий хвост, чьи легкие, казалось, должны были кровоточить от постоянной непосильной работы, чередовал несколько основных тем — «Хепберны идут», «Бег белой лошади», «Цвет чертополоха», плач «Пробито сердце твое, Адам», который тридцать лет назад игрался на похоронах отца нынешнего графа и теперь с особой силой и отчаяньем звучал снова. За руинами старой церкви кладбище Сулисов и Дугласов расцвело свежими могилами. К вечеру того дня, как был опущен в землю последний из павших, Джон Бинстон, граф был безобразно пьян. Он молчал, уставясь в огонь да в дно бокала, со слугами общался все кивком или жестом, и кинсмены, предугадывая приступ знаменитогонрава, благоразумно оставили его за столом в одиночестве. Когда же постепенно догорели свечи в кованом подсвечнике на столе, вокруг Патрика сгустилась и застыла ночь, глубокая, молчаливая, полная неслышимых голосов…

Последний его капитан — тот, из приграничной юности — убит его руками. Потеря горяча, но сам повод потери жег не хуже раскаленного железа. Не в рейде, не в правом бою за лэрда, не в защите своих земель. Какого дьявола он отправил своих под знамена короля? Джеймс Стюарт не приносит ему удачи, это давно понятно. Бессмысленность жгла его и нелепость. И да, Болтон прав, он же знал, что так будет. Не нужно быть провидцем, чтобы прочесть по лицу Бинстона, как Джон способен быть устроить все в лучшем виде. Так почему допустил? Первая же воля Босуэлла по возвращении на родину принесла его людям гибель. Король ослаблен поражением, самое время поднимать штандарты мятежа, это верно, но заплатил он за свою удачу ближайшей кровью. В холле Хермитейджа в полутьме, освещаемые камином, бродили рейдеры, тени прежнего могущества короля холмов. Он не помнил, как понемногу они снова собрались вокруг него, когда зазвучал пиброх, когда пустили по рукам поминальную чашу. А наутро, когда от похмельной головы и ломоты во всем теле Босуэллу особенно сильно хотелось умереть, уснуть и видеть сны, действительность в лице Пэдди МакГиллана разбудила его ожидаемой вестью из Линлитгоу: Шотландия потеряла и надежду на принца — Мария де Гиз родила дочь.

Шотландия, Лиддесдейл, Хермитейдж, декабрь 1542 года

Беда одна не ходит, известно всем.

За десять миль от границы стояли войска сассенахов под командой Джона Дадли, а король бездействовал — вместо того, чтобы собрать вторую армию и выйти навстречу англичанам, Джеймс Стюарт бежал в Фолкленд… мучительная, болезненная апатия овладела королем, и рождение принцессы только усилило его терзания. Темная ночь души накрыла его с головой, Джеймс больше не верил в рассвет. Патрик МакГиллан ввалился в спальню к хозяину ранним утром дней десять спустя — запыхавшийся, голодный, с запавшими глазами — уж точно, загнал не одну лошадь по зимним дорогам до Хермитейджа.

— Пошел к черту, Пэдди… — граф набросил одеяло на задницу маленькой Дженни, которая не только стелила хозяину постель, но и была влюблена в него трепетно и серьезно, как и подобает простолюдинке. — Проваливай, я кому сказал?!

Но гонец, еще отцом своим предупрежденный, что граф пребывает не в духе и никого к себе пускать не велит, и не подумал ретироваться. И вместо того безо всякого предуведомления выдохнул свою черную весть:

— Король умер, ваша милость!

Из вороха белья раздался сдавленный вскрик и затем отзвук рыданий. Патрик запустил руку под одеяло и прижал голову девушки к своему бедру. Всхлипывания прекратились.

— Когда?

— Третьего дня.

— Где?

— В Фолкленде.

— Кто был при этом? Весть верная?

— Верная, ваша милость. Граф Арран, кардинал Битон…

Повисла пауза, ни шороха не доносилось даже из-под одеяла.

— Мир праху его, — произнес наконец Хепберн.

Пэдди МакГиллан едва переводил дух, не успев отдышаться, ни даже глотка эля не пропустив по дороге в хозяйские покои.

— Отчего умер?

— Говорят, лихорадкою, ваша милость.

— Отходил долго?

— С неделю промучился.

— Говорил ли что перед кончиной?

Пэдди помялся:

— Достоверно, ваша милость, не ведаю, а в людях сказывали, будто говорил про корону

шотландскую…

— Что именно?

— Что, мол, с девушкой она в семью их пришла, а теперь с девушкой и уйдет, это он про Ее величество, что она ему — дочку-то…

— А! — отмахнулся Белокурый. — Я думал, важное что-нибудь.

— Важного ничего, — подтвердил МакГиллан и прибавил, как будто стыдясь. — Лекарские подмастерья болтали, что всего более сожалел о том, что Синклера Питкерна в плен взяли да знамена с ним все побрали королевские…

Лицо Хепберна залила темная волна ярости, «сeade millia diaoul… мillia molligheart!» — выцедил он сквозь зубы. Из-под одеяла вновь понеслись всхлипывания, но Босуэлл, не церемонясь, с размаху опустил тяжелую длань на выпуклость под тканью, и звуки смолкли, потихоньку перейдя в слабый скулеж.

— Вот сучий потрох! — тяжело произнес Хепберн. И повторил. — Знамена побрали… А что свобода наша там полегла, это душу его подлую не жрало в последний час, нет?!

Пэдди взирал на него с одобрением — известно же, что лэрд ни Бога, ни черта не боится, а то не стал бы так говорить о сюзерене-покойнике… Впрочем, все Хепберны и все хозяева Хермитейджа испокон веку ни смирением, ни благочестием не отличались.