Чтение онлайн

— Не брать лишнего, Хэмиш, — велел он МакГиллану, — уйдем налегке. Ищи нам лодку на твердую землю, живо!

Конечно, досадно, что в Венеции его подстерегло единственное разочарование, как мужчину и как любовника, но проститься с монной Фриули граф зашел с легким сердцем. Если Патрик и ощутил укол сожаления при взгляде на нее, выпорхнувшую навстречу из священного убежища спальни, то потому только, что в лице Фаустины видел жизнь свою, как она есть — прекрасной, сияющей через край, короткой… почему-то вдруг пришло в голову. Странное, несвойственное ему, тревожащее ощущение.

Лицо куртизанки озарилось внезапной и светлой радостью:

— Вы?!

— А вам есть, с кем меня спутать? — улыбнулся Босуэлл. — Конечно, я. В неурочный час, уж простите, Фаустина, но не задержу вас надолго. Пришел проститься, я уезжаю.

Тотчас тень упала на ясные черты — верить бы еще, что эта превосходная актриса и чувствует то, что говорит:

— Уезжаете… вы?! Когда? Куда? И почему?

— Завтра с рассветом. Я возвращаюсь домой. Хэмиш доставит на корабль мои вещи сегодня вечером, я буду на борту ночью, после того, как сэр Харвел изольет на меня некоторое количество лютого сассенахского гостеприимства. Всему свое время, carissima… думаю, мне пора.

Видно было, как монна Фриули, не скрывая разочарования, все-таки размышляет — практичность ее не дремала никогда:

— С вас сняли опалу? Вернули титулы и деньги?

— Нет.

— Зачем же вы едете, граф?

Он помолчал мгновенье. Это был хороший вопрос. И был на него только один ответ:

— Чтобы жить и умереть в Шотландии.

— Но что вас там ждет?

— Очень сердитый коронованный кузен, прелесть моя. Кровная вражда… резня на границе с Англией, возможно, новое тюремное заключение или даже казнь, но тут уж я постараюсь принять меры. Я возвращаюсь драться за свою свободу.

— За власть… — припомнив долгие беседы, понимающе молвила она.

Белокурый ничего не ответил.

По лицу ее неслись тени самых разнообразных побуждений, словно женщину терзали противоположные чувства, затем в одно мгновенье она приняла решение — и резкий звонок колокольчика раздался внизу, в каморках служанок. Вбежавшая камеристка едва не сбила Босуэлла с ног в своей торопливости.

— Флора, никого не принимать! — приказала ей госпожа. — Чтобы и духу ничьего не было сегодня к вечерней мессе, всех вон, никаких гостей! Господину Дюшану переслать мои извинения, я больна. Чистые простыни, горячую воду, свежие цветы в спальню… и фра Лоренцо ко мне, немедленно.

Левая бровь Босуэлла дернулась вверх — фра Лоренцо был исповедником неподражаемой Фаустины.

— Уж не решились ли вы покончить счеты с жизнью по случаю моего отъезда, прелестная? — осведомился он не без иронии. — Я польщен, но зачем же так убиваться…

Искры смеха плескались в синих глазах, лицо было невозмутимым, но ответ женщины своей неожиданностью вывел его из равновесия.

— Убиваться? — переспросила та. — Да нет же, он отпустит мне грех заранее… как делаю я всякий раз, принимая нового любовника. Сегодня вы ночуете здесь, граф Босуэлл, Харвел обойдется без вас.

Повисла пауза.

Похоже, монне Фриули удалось выбить Хепберна из седла.

Наслаждаясь его изумлением, она от души рассмеялась:

— Вы замерли, словно увидели свою смерть, Патрик… не рады? Больше не хотите меня?

Он покачал головой, усмехнулся — он, и правда, не ждал подобного поворота. Первый раз на его памяти крепость поднесла ключи на блюде тогда, когда сам он давно уже снял осаду. С монной Фриули, впрочем, обычная логика вещей не входила в счет.

— Но почему теперь, Фаустина? — спросил заинтригованный граф.

— Мужчина должен отправляться в бой, насытившись любовью красивой женщины. И хотя вы не считаете меня таковой, господин граф…

— Маленькая дрянь! — расхохотался Хепберн. — Так вот поэтому вы больше года водили меня на коротком поводке?!

— И поэтому тоже. Кроме того, вы так крепко держитесь за свой кошелек, что я отчаялась добиться от вас толку… придется дать вам кредит. Вернувшись в Венецию, — заметила она строго, — заплатите мне вдвое!

— Но в спорране у меня в самом деле пусто, Фаустина. И есть ведь что-то еще… почему вы решили сдаться именно теперь?

Она помолчала, вздохнула, потом призналась с неохотой, с короткой улыбкой:

— Потому, наконец, что я и сама хочу насладиться вами, Босуэлл, и да будет последним, что вы сейчас запомните о Венеции…

— Ваши раздвинутые ножки? — улыбнулся Белокурый.

— Нет, — рассмеялась куртизанка, — ножки у меня как ножки, а вот то, что между… жду вас после вечерней мессы, милый друг, мне нужно подготовиться к приему.

— Вы столько раз готовились к такому приему почти при мне…

— Да, но не для вас. Для вас все будет иначе. Когда мужчину принимают, как любовника, при нем не наносят белил и не меняют сорочек!

Босуэлл, больше для того, чтобы проверить искренность чертовки, опустил ладонь на точеное плечо, привлек даму к себе на грудь. И правда, она, нимало ни сопротивляясь, прильнула к нему.

— А вы белитесь, Фаустина? — усмехнулся он. — Как можно, какой позор! А я-то думал…

— Нет, конечно, — засмеялась та. — Все, что вы видите, Патрик Хепберн, на этом лице — суть ухищрения природы, а не искусства. Желаете проверить?

Она приложила его руку к своей щеке, потерлась о нее, как кошечка, показала графу — ни следа белил или румян, а после вдруг развернула руку Босуэлла от себя тыльной стороной, коснулась его ладони острым, горячим язычком, взяла в рот средний палец, облизнула… все это время глядя Белокурому в глаза своим темным, гипнотическим взором, от которого жаркий удар крови пришел в виски Патрику Хепберну. Обвила обнаженной по локоть рукою его шею, притягивая к себе голову мужчины, безошибочно находя жадным ртом суровую складку губ. Долгий поцелуй, горячий и сладкий, полный смертельной неги, а после она выскользнула из объятий, эдемская змея, вечное искушение.

— Ступайте! — велела куртизанка, разрушая магию. — Я жду вас вечером, милый друг…

Для него одного — и только.

В тот вечер Белокурому выпало познать волшбу этих слов и понять, отчего ради Фаустины золотая молодежь Венеции убивала в темных переулках, не брезговала ядом, по ее прихоти спускала состояния за карточным столом, сорила отцовыми дукатами на ее умопомрачительной роскоши развлечения. Они ужинали вдвоем, и напротив него за трапезой сидела изысканнейшая из женщин, тем более привлекательная, что год неутоленного желания каждый жест ее претворял в ожидание, в приглашение, в чародейство. Они обменивались остротами и маленькими, беглыми прикосновениями — передавая бокал друг другу — начиная узнавать партнера кончиками пальцев, перед тем, как полностью соединить тела. Рыжеволосая кошка утеряла всю свою дерзость, всю колкость коготков, и ластилась к руке господина, и это было пьянящее чувство всевластия. Только эта женщина только для него одного. Он — лучший из всех, ибо она наконец избрала его, покорилась, жаждет, ждет. А что еще нужно мужчине, кроме как быть лучшим, единственным? Время на золотых часах остановилось, Амурчик на каминной доске прижал палец к губам, другой рукою указывая на замершие стрелки, то была воплощенная вечность, в которой он хотел бы остаться, когда придется умереть.

— Джованнетта, — сказал он уже возле ложа, когда та с пленительной лаской раздевала его, — я спал с женщинами, которых покупал… а, случалось, и с теми, которые желали меня, с теми, которые любили меня, и с прочими, которых хотел я сам… Все это известные мне разновидности, но мне еще не приходилось заниматься любовью с другом.

Темные, почти без блеска, глаза венецианки остановились на нем — так, словно, услыхав свое крестильное имя, актриса сошла с котурнов. Сейчас, именно сейчас сделалась она подлинной и потому невыразимо обворожительной.