Чтение онлайн

Белокурый спешился, подобрал камешек с земли, с завидной меткостью забросил его в зарешеченное окно… сверху не донеслось ни звука, зато за воротами управы залаяли собаки, загрохотали железом люди.

— Эй, там, отворяй ворота! — рявкнул Йан МакГиллан. — Его милость Хранитель Марки изволили прибыть!

И через гвалт разбуженной стражи, через возмущение и недоумение, переступая спящих в зале помощников писцов и стряпчих, слуг и тюремщиков, отшвыривая с дороги тех, кто спросонья осмеливался заступить путь, его милость прошествовал во второй этаж, долгим коридором — до самого тупика, заглянул в пробитое в двери оконце, размером не больше ладони. Роберт не спал, сидел в углу, закованный в кандалы, устроивший руки между колен, опустивший в колени голову. Когда на шум он оборотился к двери, стало видно, что его били долго, с остервенением, упоенно. Взглянув в эту маску вместо лица, имевшую в себе уже мало человеческого, граф содрогнулся, но пообещал ему:

— Погоди, Роб, я еще вытащу тебя из этой заварухи…

Новая кованая дверь не поддавалась нажиму кинсменов Белокурого.

Роберт Эллиот был на пару лет старше графа, но вдвое опытней.

Он поглядел на Патрика с большим сомнением:

— Я крепко влип, мой лэрд, только дьявол вытащит меня из петли. Но спасибо за ласку.

Дверь камеры подалась не прежде, чем Хаулетт Хей со всей присущей ему тонкостью переговоров выманил у провоста Джедбурга ключи от тюрьмы, клятвенно пообещав за Хранителя Марки, что тот не станет забирать из толбута всех заключенных… только этого, на свой особый суд. Милорд Хранитель едва ли два слова сказал с провостом, глядя поверх его головы… Роберта, как был, в кандалах, в подсохшей крови, в отрепьях, погрузили на галлоуэя за спину к Джону Бинстону, затем Хепберны дали шпоры своим лошадям и исчезли, словно дикая ночная охота.

В общем, в исполнении не было тонкости, предписанной Болтоном, что ни говори. Граф молчал и всю ночь, и все утренние сумерки на обратном пути в долину, до тех пор, пока они не достигли Караульни. Здесь хромой Крейг Кроу расковал руки Роберта, в мясо разорванные добротным железом джедбургского кузнеца.

В рассветной мгле Босуэлл из-за своей бледности и цвета волос казался светящимся изнутри, но то был холодный свет:

— Бери коня, Роберт, а денег возьмешь у Ноблса. Уходи в Спорные земли, даю неделю сроку — ни я, никто из моих не пойдут по твоему следу, хотя я и должен… я был должен тебе — я вернул долг.

— Всё так, мой лэрд, — кивнул Роб, — спасибо вам. Господь видит, он даст вам счастья…

Он выглядел, как пьяный или больной, и, казалось, ему почти все равно то, что он, видимо, избежал немедленного суда и позорной, мучительной смерти.

— Все, меня здесь не было, — бросил Белокурый дяде, больше не обращая внимания на Эллиота, — я возвращаюсь в Хейлс, и прими меры, чтобы впредь не писать мне подобных писем…вешать любого из своры, кто осмелится пролить кровь без моего ведома!

Полный отвращения к себе, к Роберту, к остальным, Босуэлл переменил коня и велел отправляться в дорогу.

Роберт Леди Эллиот коротко взглянул на своего лэрда в последний раз, мигом оказался в седле и растворился в холмах, словно его и не было.

Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, май 1529

Босуэлл не сделал ничего, кроме того, что мог бы любой глава семьи для своего кинсмена, и большее в Приграничье сходило с рук незамеченным, однако эта малость была сделана в крайне неудачное время.Когда гонец принес в Хейлс приказ короля срочно явиться в Эдинбург, Патрик никак не связал его с тюрьмой Джедбурга и своим самоуправством в деле Эллиота. Джеймс ведь покуда не проявлял внимания к его трудам и дням… но обещал призвать к себе Босуэлла за честью и милостью, и именно об этом были все мысли Белокурого, пока копыта Раннего Снега цокали по Королевской миле, пока он миновал те места, где год назад они с Брихином бились за Стюарта… как будто в другой жизни это случилось, таким далеким все прошедшее казалось из вереска и репья долины Лиддесдейл. Вот уж болото, и впрямь засасывает любого, чистеньким не выберешься.

Он не видел Джеймса Стюарта около года и не мог не рисовать себе в воображении, как пройдет их встреча.

Паж провел Белокурого графа в личный кабинет короля, Джеймс стоял у окна, глядя не на вошедшего, поклонившегося Хепберна, а на что-то вне себя самого, вне комнаты, вне Эдинбургского замка. И первая же фраза Его королевского величества едва не сбила Белокурого с ног, ибо он никак не ожидал такой точности. Только не от Джеймса.

— Какого дьявола ты влез в то, что тебе не следовало знать? А этот убийца, которому ты покровительствуешь — это, что ли, твой обещанный «закон и порядок», а, Хепберн?

Король произнес это, по-прежнему стоя к Патрику спиной. Тот же голос, что год назад, но до чего же иная интонация. Когда он обернулся, стало видно, что глаза Джеймса Стюарта сужены от злости.

— Я тебя спрашиваю, Хепберн… кем ты стал за последний год? Во что ты обратил дарованную тебе власть? На что ты тратишь дни, в которые должен был служить мне? На службу своей гордыне и алчности?

Расставались восхищенные друг другом мальчишки — встретились мужчины. За спиной у Патрика Хепберна — полтора десятка рейдов к сассенахам, суды Хранителя, три-четыре кровных вражды, три тысячи рейдеров Лиддесдейла, садящихся в седло по первому призыву. Имя его уже повторяют вдоль Чевиотов — кто с восхищением, кто и с ненавистью. Белокурый, в темном дорожном плаще, как был, в пыли долгой скачки, ибо король затребовал его прибытия по срочному делу, показался Джеймсу еще выше, чем прежде, возмужавшим, суровым, но по-прежнему смущающим всякого своей породистой красотою полукровного Стюарта.

За спиной у Джеймса, пятого короля Шотландии этого имени — год тяжелой работы, советов, ополчений, судов. Осада Танталлона, изгнание Ангуса и разгром Дугласов, переписка с папой Климентом и судорожные, сводящие с ума попытки наполнить пустующую казну за счет налогов, взысканий, конфискаций владений мятежных баронов. Договоренность о браке с Екатериной Медичи и отданное за то королю папой право собирать церковную десятину… и долгие, изнуряющие, терзающие мысли, как можно усмирить хотя бы юг, пока нет возможности добраться до гэльских кланов севера.

И вот этот вечно строптивый юг стоит перед королем в обличии белокурого кузена, Дивного графа, некогда — соратника и наперсника. Опасность холодом исходила сейчас от всей высокой, узкой фигуры короля, меряющего шагами полутемный кабинет… На сквозняке плясали в канделябре узкие язычки свечей, разделяя родственников неверным, трепетным светом.

— Сир… — начал было опомнившийся от удивления граф.

— Как было дело в Джедбурге? — оборвал его король. — Ты взял из тюрьмы убийцу, но ты не подверг его суду!

Патрик, не отводя взора, выдержал острый, светлый взгляд короля:

— Это верно, сир… он, к моему прискорбию, бежал. Его ищут.

— Ты лжешь мне, Хепберн, — на диво спокойно произнес король, — это плохая примета. Ты брал бонд с жителей Средней марки, я слышал — ты ведь помнишь, какая кара по бонду полагается тем, кто укрывает злоумышленников? А? Отвечай!

— Та же, что и злоумышленникам, — неохотно молвил граф, — но, Ваше величество…

Он изрядно отвык за год от всех придворных ужимок и, когда первая оторопь прошла, ощутил в себе легкое дыхание подбирающегося гнева. Кроме приличного поведения, Патрик Хепберн отвык также и от необходимости давать отчет в своих действиях кому бы то ни было.

— Та же, — согласился король. — Так что бы ты присудил за жестокое убийство семерых мужчин и двух женщин, как лорд-хранитель Марки?

— Смертная казнь через повешение, — произнес Босуэлл, по-прежнему глядя прямо в глаза королю. — Если смогут взять…

— Ну, я уже взял тебя — ты же явился сам, — заметил король все тем же бесцветным голосом. — Ох, Патрик, Патрик, какого дьявола понесло тебя на границу — не говорил ли я, что лучше будет остаться здесь? А ты отверг честь и любовь государя, чтобы стать своим для воровского отребья!