Чтение онлайн

— Жаль, — отвечал король со скверной усмешкой, — мне было бы любопытно услыхать его английский акцент… где письмо?

Тотчас, раньше, чем Босуэлл успел ответить, двое швейцарцев заломили ему руки за спину, а третий принялся обшаривать поясной кошель. Патрик поморщился, но не дернулся, глядя прямо на Джеймса:

— Догорело, — отвечал он, — еще прежде, чем эти ваши ввалились, кузен Джейми.

— А ты осторожен! — похвалил король. — Кого из кинсменов отдашь на дыбу, кузен Патрик, чтоб поподробнее уяснить все дело?

— А зачем? — искренне удивился граф. Болело левое плечо, особенно отягощенное швейцарцем, но он не делал попыток освободиться. — Я сам расскажу.

Король помедлил, глядя на него пристально, но непроницаемо, после махнул рукой — и медвежья хватка ослабла. А Босуэлл смотрел туда, где на лавке, в паре футов всего, дотянись только — были брошены сорванные с его пояса бастард и дага… и с трудом заставил себя отвести взор.

— Уж не знаю, в самом ли деле ты считаешь меня за идиота или прикидываешься… — молвил король.

Белокурый, уловив перемену в тоне, одним молниеносным движением стряхнул еще висевшего на нем швейцарца, потер помятое плечо, пожаловался:

— Вы не доверяете мне, сир, это прискорбно!

— Тебе, пожалуй, доверишься, — пробормотал Джеймс. — Стой, где стоишь, черт белокурый, и говори!

Его каждый раз сбивала с толку запредельная, бессовестная уверенность в себе Босуэлла, вот и теперь он с неприятностью ощутил то же чувство, глядя в правдивые глаза графа.

— Письмо было от Хартфорда, он упрекал меня в бездействии, — мягко произнес Патрик.

Желваки прошли на скулах Джеймса Стюарта, более на кузена он не глядел:

— Каких же действий желал от тебя Эдуард Сеймур?

— Убить вас, сир… — еще мягче вымолвил Хепберн.

Повисла тишина, которой только сопение ландскнехтов и позвякивание их железа, когда те переступали с места на место, едва сообщали ей признаки жизни.

— И ты? — хрипло спросил Джеймс Стюарт.

— Я, понятное дело, согласился…

Король побледнел, глядя, как в огненную труху рассыпается полено в глубине камина. Кисти рук его, два белых, липких паука, впились в резных львов на подлокотниках кресла.

— … в очередной раз, — завершил фразу граф Босуэлл.

Он мог бы и не говорить этого, но нет слаще отрады, чем пройти по лезвию. Молчание между ними сейчас было глубже и темнее самой безлунной ночи. И оба думали разное.

— Удивительно, — сказал наконец король с той степенью безучастности, что обычно предшествовала у него приступу лютого гнева, — как ты всегда приходишь ко мне, уверенный в своей безопасности, Хепберн. Думаю, казнить тебя надобно уже в Эдинбурге, не здесь…

— Ничего удивительного, Ваше величество, — отвечал Босуэлл, не обратив внимания на угрозу. — Вы ведь обещали мне безопасность, любовь и защиту в оммаже… как сюзерен своему вассалу.

— Обещал? Но ты ведь раз за разом предаешь меня.

— В чем же мое предательство? На сей раз — в чем? А ведь вы всегда умели тонко распознавать мою невиновность, — не без грана сарказма произнес граф, затем тон его потеплел. — В том, что я открыт пред вами, подобно легко читаемой книге? Что я, как на духу, передаю вам мои мысли, мысли ваших врагов? Вы говорите, у меня змеиный язык… и я грешен, это верно, но не пред вами, кузен и король… я действительно не могу не лгать…

Он сделал паузу — король вскинул голову.

— … Генриху Тюдору.

Король впился лихорадочным взглядом, почти на грани безумия, в лицо Патрику Хепберну, тщетно ища, за что бы зацепиться в своих подозрениях — или в своей доверчивости. И не мог найти ничего в этих безупречных чертах.

— Это искушение, — улыбнулся граф, — выше моих сил.

И добил:

— Я ваш, сир, целиком и полностью, душой и телом…

Он улыбался своему государю, стоя в кольце бернских медведей, безоружный, на волос от плахи. Он был спокоен и прекрасен, словно архангел Гавриил — или падший ангел. Голос его, столь богатый цепляющими за душу обертонами, переливался словцо за словцом, словно живое серебро, разъедая сердце короля равно отвращением и неодолимым соблазном. А теперь еще это признание…

Джеймс вскочил на ноги, в два шага оказался возле кузена, ухватил того за крепкую шею, притягивая голову Патрика к себе — лоб в лоб, заглядывая глаза:

— Ты дьявол, Босуэлл… ты — в самом деле подлинный Люцифер, — и прибавил почти с отчаянием. — Почему я до сих пор верю тебе?

Долгий взгляд был ему ответом, и очень спокойно Босуэлл произнес:

— Потому что любите меня, сир…

Он не имел ни малейшего желания заступать место Оливера Синклера и, правду сказать, вовсе не знал, как вывернуться, кабы король понял его именно в этом ключе, но когда жизнь на кону, играть приходится по-крупному.

Король молчал очень долго, глядя ему в лицо, сглотнул сухой комок в горле и потом опустил глаза, оттолкнул кузена:

— Да, верно… и я не хочу тебя потерять из-за этой дурацкой игры в измену. Ты да я — мы знаем правду, но те, кто горит желанием мне услужить… могут понять тебя превратно. Возможно, ты перестанешь быть соблазнителен для англичан, если окажешься немного полегче в теле. Вот что… верни мне лэрдство Лиддесдейла, Патрик, я оплачу тебе его, ты не будешь в обиде.

Горечь и ярость на миг мелькнули в лице Босуэлла, как ни старался он казаться выдержанным.

— А, ты разочарован? — засмеялся король. — А что, кузен, ты рассчитывал выйти от меня неощипанным? Вот тебе наказание за твою дерзость, за то, что творишь плутни за моей спиной, пусть даже в мою пользу… и это позволит тебе проводить больше времени при дворе, раз уж ты — мой навеки, как только что клялся. Не горюй, возможно, я верну тебе когда-нибудь твою разбойничью волю.

— И Хермитейдж, сир? — едва совладав со злостью, произнес побледневший Босуэлл.

— Хермитейдж? Нет, его я у тебя не отбираю. Но ты больше не лэрд в долине.

Выйдя от короля, как был, без плаща, без колета, в дублете, лопнувшем в груди от рук бернских медведей, с бастардом, заброшенным на плечо, и дагой в руке, сопровождаемый Молотом и МакГилланом, дожидавшимися его возле королевского кабинета, граф направился прямиком в левое крыло дворца, где, он знал, обосновался сам зодчий Фолкленда — невзирая на поздний час, у Финнарта горели свечи, и сам хозяин поднялся от стола, от кипы бумаг и рисунков, с удивлением глядя на пребывающего в холодном бешенстве ввалившегося к нему Белокурого.