Чтение онлайн

— Сэр Финнарт, — произнес тот без обиняков, — ваших рук дело ландскнехты короля у меня под дверью?

Было, конечно, до десятка человек, кого незадачливый Грей мог опросить в Фолкленде, разыскивая Босуэлла, но наиболее вероятных виновников все же двое.

— Выпьете? — сочувственно спросил Финнарт.

— Выпью, — кивнул граф, принимая от слуги полную чарку, — но сперва отвечайте.

Мелкий бисер пота выступил на побелевшей верхней губе, когда с него, уже сейчас, спадало титаническое напряжение нервов минувшего единоборства с Джеймсом Стюартом.

— Нет, конечно же. Но у вас было такое лицо, Босуэлл… этот парень принес вам дурные вести?

— Теперь уже неважно, — отмахнулся граф, в другой раз протягивая опустевшую чарку виночерпию Финнарта, — но дело могло обернуться скверно. Джеймсу ведь много не надо, чтоб вообразить себе невесть что…

Если Босуэлл и верил во что-либо, так только в братство по клинку, пусть даже единожды испытанное, и потому слова Гамильтона принял без колебаний.

— Это да, — подтвердил Финнарт, — и особенно достается тем, кто рядом.

Но Белокурый думал уже о другом, мысль его танцевала на острие ножа:

— Ну, а если это не вы, тогда… — и кликнул МакГиллана. — Хэмиш, найди пару шлюшек посвежей, да лучше — из-под тех самых ландскнехтов, чтоб точно были с французской болезнью… одень почище и пошли от моего имени к лорду Флемингу. И позаботься, чтоб после леди Флеминг о том узнала. Бедняга Малкольм!

Джеймс Гамильтон помимо воли усмехнулся — удар, наносимый в его присутствии, был явно бесчестным, зато и характер леди Дженет не позволял в полной мере проникнуться к ней сочувствием.

— Да вы безжалостны, Босуэлл!

— Ни в коей мере. Я только даю возможность дорогой кузине заняться делами своими собственными, а не моими, куда ее никто не звал… — граф бросил беглый взгляд на Финнарта, и вновь поразили его приметы внутреннего разрушения в лице собеседника. — Сэр, вы позволите один дружеский совет?

И когда Финнарт, удивившись, тем не менее, кивнул — продолжил:

— Уезжайте, сэр Джеймс, пока не поздно. Вы скверно выглядите, пребывание при дворе вам не впрок.

— Я знаю, — согласился Джеймс Гамильтон.

— Что же вы тогда делаете здесь? — удивился, в свою очередь, Белокурый.

— Служу ему, — отвечал Финнарт спокойно, — если уж даже вы больше не имеете к этому охоты, друг мой…

— И долго ли собираетесь упражняться в сем опасном занятии? — не без иронии осведомился граф Босуэлл.

Короткая усмешка скользнула на сухом лице Арранского бастарда:

— Хороший вопрос, но было бы наивно ожидать на него ответа.

Когда, вернувшись с затянувшейся в ночь попойки с Финнартом — бойцы вспоминали минувшие дни — Патрик Хепберн наконец растянулся на кровати, в отяжелевшей голове его еще метались обрывки речей, взгляды, позы, размен двусмысленностями с королем, мерзкое ощущение рук стражи на собственном теле… и более всего память жгла последняя фраза драгоценного кузена. Отделался дешево, если сравнивать с плахой, но отныне он больше не лэрд Лиддесдейл, и это вот по-настоящему скверно. Титул, который был пустым звуком для него десять лет назад, сейчас вошел Белокурому в плоть и кровь, он ощущал себя так, словно Джеймс Стюарт походя отрубил ему правую руку. Вдобавок, это ведь не только титул, это его деньги, его кровная арендная плата, которая теперь со всей долины уйдет королю. Он не мог уснуть, несмотря на кромешную усталость, долго ворочался, перекатился со спины на живот… задумчиво поднес ладонь к глазам, рассматривая — в свете жаровни она была облита теплым розоватым тоном… и тяжко, и страстно на безымянном пальце горел алым рубин Босуэллов. И сама собою рука потянулась к извечному своему прибежищу — и легла на рукоять даги в изголовье постели. Только тогда Патрик Хепберн глубоко провалился в сон.

Шотландия, Эдинбург, осень 1538

Несколько придворных дам, паж, дурочка, карлица, портниха и повар — вот, по сути, весь ее двор, маленький островок Франции в сердце Шотландии, холодной и лютой, хотя и украшенной безупречными дворцами-цитаделями. Джордж Гордон Хантли и Хью Сомервилл, лорд Огилви, лорд Грей, граф Аргайл, братья Гамильтоны — граф Арран и сэр Финнарт, лорд Флеминг, женатый на единокровной сестре короля — Джеймс Стюарт, при всей его любви к прекрасному полу и галантности по отношению к Марии де Гиз лично, был по сути своей мужчина для мужчин. Он вырос в сугубо мужской компании и во взрослом возрасте предпочитал окружать себя таковыми. И вдобавок этот граф Босуэлл, присутствие которого было ли для нее приятно или досадно, Мария никак не могла понять. Король дарил своего кузена такой приязнью, что, если б не томные вздохи дам в адрес Дивного графа и злословие леди Флеминг, молодая королева усомнилась бы в беспорочности их дружбы. Она дала согласие на брак, тронутая той откровенностью, почти мольбой о помощи, с которой обратился к ней Джеймс Стюарт, но, призывая ее в Шотландию для супружества, для участия в его жизни, Джеймс, как выяснилось, звал ее только в постель, а все участие должно было свестись к большому числу здоровых сыновей, и притом — скорейше. Они исправно делили ночи, но более — ничего. У мужа не по молодости тяжелый нрав, он подвержен странным, необъяснимым припадкам мрачности, которые по первому времени королеве еще удавалось снять мягким убеждением, теплом ласки, и ощущала она себя в северном краю очень неуверенно. И неуверенность эту не смог погасить даже восторженный прием, устроенный в ее честь жителями столицы, когда двор, покинув Фолкленд, прибыл в Эдинбург — ровно в день Святой Маргариты. Как чествовали в этот день небесную заступницу Шотландии, так осыпали эдинбуржцы теплыми пожеланиями и здравицами молодую королеву, благословляя лоно, всегда только лоно… и к глазам ее подступали непрошеные слезы, когда она вспоминала двоих, которых уже родила — двухлетнего Франсуа и Луи, которому навсегда так и осталось только семь месяцев…

— Вашему величеству не стоит горевать, — шепнул ей, наклонясь с седла к карете, невозмутимый внешне граф Босуэлл. — Это новая жизнь, моя госпожа, и здесь вас ждет новое счастье… даю слово!

Он быстро, тепло улыбнулся, и в улыбке этой второй раз за время их общения показалось подобие искреннего чувства — как тогда, в Сент-Эндрюсе, когда королева спросила его о матери… Граф, направив коня прямо в толпу, подобрал у кого-то из горожанок охапку поздних осенних цветов — в обмен на короткий поцелуй — и, вернувшись в кортеж, вывалил это богатство к ногам королевы Марии.

В Эдинбурге Джеймс держал широкий и шумный двор, и все равно она чувствовала себя немного отстраненной от жизни мужа. Босуэлл первым сказал ей и то, к чему она давно склонялась своим умом:

— Вам никогда не стать королевой шотландцев по духу, моя прекрасная госпожа, как вы того желаете, если вы по-прежнему станете обитать в своем французском анклаве.

— Но, граф, — отозвалась Мария с обидой, — мое самое заветное желание — именно перестать быть здесь чужестранкой… Я взяла к себе в дом и шотландских слуг, и шотландских дам — к себе в штат фрейлин. Я не делаю разницы между своими французскими и шотландскими подданными.

Все верно — еще до Рождества состоится устроенная стараниями королевы свадьба вдовца Джорджа Ситона и ее приближенной Мари Пьерс, четыре грума ее комнат — все шотландцы, Драммонд, Скримджер и братья Монкрифы, две старших фрейлины, облаченные в белое с пурпуром — леди Драммонд и леди Крейги, леди Флеминг при ней с первого дня, и Жанна Гризенуар, последняя невеста из французских девушек королевы, тоже вот-вот получит шотландского мужа. Мария де Гиз потрудилась на славу, составляя себе смешанный ближний круг.

— Да, но… — огонек иронии мелькнул в синих глазах Босуэлла. — Но говорим-то мы с вами сейчас по-французски, Ваше величество. Язык — вот ключ к любой стране, к душам и знатных, и черни. Вам не постичь гэльского, да и ни к чему, но шотландский…

— Быть может, вы станете давать мне уроки, Патрик Хепберн? — пошутила Мари в ответ.

— О, нет, но можете взять меня наставником в ином деле… — отвечал он, и легкая улыбка не оставила сомнений в смысле сказанного, но прежде, чем королева успела выйти из ошеломления его внезапной — и чудовищной — дерзостью, к которой, видит Бог, она не давала повода, мирно прибавил. — Я расскажу вам историю Шотландии с любой главы от сотворения мира, не зря же дядя во времена оны экзаменовал меня по сему предмету лично… Языки, каллиграфия и древние времена — вот все, что я вынес из Сент-Эндрюса, я был негодный школяр.

— Не более негодный, чем Хантли, — улыбаясь, сказал сей момент вошедший король, взмахом руки приветствуя дам королевы, целуя руку супруге.

— Он — горец! — отвечал, пожав плечами, граф, с таким видом, словно это все объясняло, и оба кузена захохотали.

Король заплатил за лэрдство Лиддесдейл, в самом деле. Но — единовременно и не возместив это никакой новой должностью. Болтон бесновался в Хермитейдже, заставляя Ноблса по десять раз пересчитывать ренту, чтоб, не дай Бог, не отдать королю лишнего. Болтон убежден был, что это король еще по гроб жизни должен Хепбернам, но эмоции Патрика Болтона роли не играли. Пережидая в Эдинбурге рождественский сезон, Босуэлл думал только о том, что даром теряет время — ему еще злее хотелось выйти в рейд, чтобы уж, по крайней мере, заплатить себе самому за утраченный титул. Зимой особенно кстати пришлись английские деньги: обнадеженный ответом, ему вновь написал Эдуард Сеймур, требуя разъяснения придворных игр и прилагая к тому приятные двести фунтов. На сей раз гонец Греев явился в Босуэлл-корт и мирно дождался графа, вернувшегося со святочной пирушки во дворце. Присев к столу, как был, в придворном оперении, едва ли не храня еще тепло объятий Джеймса Стюарта на своих плечах, Босуэлл набросал послание — по обыкновению, без подписи и даты. Его манила эта игра, и чем больше он в обе стороны лгал, тем нежней любил обе свои ипостаси — королевского кузена и государственного изменника. Чего бы ни желал от него Генрих Тюдор, чего бы ни пообещал он стареющему английскому королю, Белокурый твердо был намерен тянуть время — хотя бы до того, как в Шотландии родится наследник. Но с этим внезапно возникла заминка. Кузен Джейми, сильно хмельной, расписывал ему в подробностях, как именно и как часто он берет королеву — однако результата этих трудов видно не было. Поневоле Белокурый усомнился в услышанном: возможно, Джейми просто блефует, не в силах сознаться в своем недостатке? Королю, как всякому мужчине, было удобно винить в своей неудаче жену: