Чтение онлайн

— Ну да, — отвечал ему после боя Грешник Уот, зачищая запекшуюся на лезвии меча кровь, — ты многого хочешь от левшей, Лиддесдейл. Уж коли они могут расплатиться здесь нашими шеями, что им выходить-то на рубку?

— Так он возместит вдвойне за каждый сожженный дом, — ощерился нехорошей усмешкой Босуэлл, — который сгорел, пока он раздумывал, выходить ли… все только по бонду, Уолтер, не больше того, ты ж меня знаешь.

Штраф, снятый с Эндрю Фернихёрста, он передал Джибби Ноблсу с особым удовольствием. А в конце июня Пэдди МакГиллан довез ему в Хермитейдж свежие вести: вот и появилась в Шотландии новая королева — та самая, которой и быть бы ею попервоначалу, если бы Джеймс не промедлил, а после не влюбился без памяти в бедняжку Мадлен. И не юная девушка теперь обвенчана с королем, а вдовая герцогиня де Лонгвиль, урожденная Мари де Гиз. Та самая Мария, гордая дочь Лотарингского дома, чьи чарующие глаза манили Патрика два года назад, все ж таки удерживая от последнего обольщения.

Тогда, получив известье, он вовсе не думал ни о чем подобном, разве что ухмыльнулся парижским воспоминаниям — так уже и вкус губ ее позабылся, о чем горевать. Однако, шли дни, а, помимо сплетен, уже четвертое письмо короля кипело желчью меж строк в руках доверенного гонца. Джеймс Стюарт настоятельно требовал любимого кузена обратно. Любимый кузен ощущал это как зубную боль… долее пренебрегать королевским призывом уже невозможно, и даже опасно, но и бросать книги, бастард, вольный воздух и отзывчивых девушек Лиддесдейла ради ледяной мышеловки перестраиваемого Стерлинга не хотелось ни в коей мере. Кто там будет греть ему постель — уж точно не королева! Хорошо хоть, двор до сей поры обретался там, где недавно отгремела королевская свадьба — в городе его детства.

— Йан, — кликнул он, скривившись, верного товарища, — собирай вещи, я уезжаю.

Шотландия, Файф, Сент-Эндрюс, лето 1538

Высокий человек стремительно пересек парадный зал замка Сент-Эндрюс, направляясь к тронному креслу короля. Когда-то он сам, мальчишкой, с места приора выслушивал здесь тяжбы и вершил суды, отправлял на казнь и даровал милости, а за левым плечом его возвышался неизменный ангел-хранитель в сутане, епископ Джон Брихин, железный по прозвищу, стальной по нраву, как обнаженный клинок… каким маленьким казался ему теперь этот зал! Каким тесным стал ему весь город…

— Наконец-то, я уже устал ждать его, этого Люцифера!

Двадцать шесть лет, три мощных крепости, две из них — в Лотиане, третий — страшный своей лютой славой Хермитейдж-Касл. Констебль Эдинбурга, шериф Бервикшира. Один из самых могучих баронов юго-востока и самый строптивый вдобавок. До семи тысяч бойцов, поднимающихся в седло по одному только слову, и, кроме прочих должностей и титулов, наследственное лорд-адмиральство. Он женат, у него уже есть наследник… Все это король сообщил супруге прежде, чем граф достиг кресел Их величеств.

Как же он отличался теперь от того придворного щеголя, каким видела его счастливая жена Лонгвиля — и манерами, и движениями, и костюмом, и даже взглядом на ту, которой некогда добивался. Босуэлл явился во дворец, как был, с седла, после прогона по холмам на боевом жеребце, запыленный, пахнущий конским потом, слегка помятый, в самом обычном рейдерском джеке, в алом плаще с белой полосою через плечо, на которой — роза и львы, с непокрытой растрепанной головой, повадкой и видом совсем дикарь — так, словно спешил по срочному зову и с полным правом свойскости, с непоколебимой уверенностью, что Джеймс будет счастлив ему в любом, хоть самом неприглядном виде.

— Он всегда так… волен? — спросила молодая королева, глядя, как граф рассекает собой толпу придворных, как перед ним оттесняют плечами господ и слуг люди Хепберна, как множится в глазах пестрота одежд кинсменов Белой лошади, заполняющих зал.

— Волен, — согласился Джеймс, — но это в нем мне и нравится. Его даже два заключения не исправили… впрочем, кузен Босуэлл верен мне, несмотря на те самые два заключения — или благодаря им — а это дорогого стоит. Я уже исчерпал все средства убеждения, и, коли он в следующий раз раздразнит меня, пойдет на плаху, как ни люблю я этого наглеца.

Один из всех, Босуэлл мог пренебречь личными письмами короля и прибыть ко двору, только когда ему бывало прямо приказано. Одному из нескольких, ему позволено было панибратство с монархом — но только наедине, разумеется. И он, оказывается, красивее, чем она запомнила в Париже. И куда красивей ее мужа, короля, хотя между ними и наблюдалось определенное стюартовское сходство. Вот он уже стоит напротив королевского помоста, обе руки на поясе, гривастая голова чуть вперед, правильное, немного суровое, надменное лицо. Какие бы чувства граф не испытывал к Марии де Гиз прежде, за два года они, по-видимому, полностью испарились. Этот светловолосый дикарь был пригоден к чему угодно — к войне, грабежу, резне, кровной вражде — куда больше, чем к любой куртуазной игре. Едва ли не скрытую неприязнь читала она во взгляде приграничного рейдера.

— Мой кузен, Мари, Патрик, граф Босуэлл… здорово, черт же ты бесстыжий!

Граф Босуэлл преклонил колено, и раздался знакомый ей мягкий голос — голос сильного человека, сознающего свою мощь, однако придерживающего ее до поры:

— И ваш покорный слуга, моя королева. Располагайте мной по своему усмотрению.

Боже ты мой, и ведь ни слова правды! Равнодушные синие глаза и чистая, холодная французская речь. Но и королева, впрочем, тоже держала себя так, словно сегодня познакомилась с ним впервые.

Босуэлл поднялся на ноги, поклонился, отступил от трона в толпу придворных.

— Как он тебе?

— Он неучтив.

— Он? Учтив, — усмехнулся король. — Увидишь еще, каким учтивым Патрик умеет быть. Просто он недоволен тем, что я оторвал его от разбойничьих забав драгоценного Хермитейджа для королевского двора — пребывание здесь почитает он за величайшую скуку… вот и выказывает свое недовольство, как капризная прелестница. Последний раз удрал от меня едва ли не из-за обеденного стола. Эй, Босуэлл, теперь, когда ты покрасовался своей скоростью и дурными манерами, проваливай да приведи себя в порядок, коли в самом деле так горишь желаньем служить моей супруге, как лгал твой змеиный язык…

Патрик Хепберн вновь поклонился королевской чете, и пола плаща, заколотого на плече брошью с головой лошади, описала кровавую дугу по изразцовому полу, когда же выпрямился, на красивом лице вспыхнула легкая усмешка, а грозовые глаза согрел огонек иронии и острого интереса:

— Только с вашего позволения, сир, не иначе… — и на мгновенье задержал взгляд на Марии, — если вы и ваша госпожа почтите меня таким доверием.

Не волна отчужденной холодности, но ток телесного тепла шел теперь от высокого белокурого мужчины в рейдерском джеке, в алом плаще, львы и роза в эмблеме. Глубоко опасный в своем первом приближении, внезапно стал он неотразимо привлекательным.

Нет, поневоле подумала потрясенная этой переменой в нем королева, память верна.

Он дьявольски обаятелен, этот варвар.

И все так же хочет ее.

Граф Босуэлл намеренно расположился в городе, не в цитадели. Был вынужден посетить старый дом прадеда, загаженный отпрысками Морэя, отобедал с брюзжащим кузеном-приором, по случаю королевской свадьбы, прибытия примаса Шотландии и всего двора выселенным из замка… «Повелитель шлюх» переменился только вширь — все так же масляно блестела на складках чудовищной туши атласная епископская сутана, все так же усеяны перстнями были короткопалые руки. Он с любопытством оглядывал высокого хмурого мужчину, главу семьи, которого помнил еще мальчишкой, едва не вываливающимся из седла. Их ссора давно осталась в прошлом, и даже для Джона Брихина Морэй в этот раз сумел найти пару благожелательных слов. Но сад, яблоневый сад, в котором к нему впервые с ветки воззвал веснушчатый лорд Рональд Хаулетт Хей, был наполовину заброшен, частично вырублен, и Патрик Хепберн внезапно почувствовал себя так, словно утерял какую-то часть сердца. Он пригнул ветку старого дерева, прильнув к листве лицом, молодой плод пах кислинкой, еще только набирался солнца от середины лета… Впрочем, уже на другой день король велел ему и ночевать в замке тоже. Джеймс ровным счетом ничего не помнил об их последней встрече, о собственных застольных разговорах, и держал себя в обычной шутливо-капризной манере балованного ребенка, которую он принимал рано ли, поздно ли с Босуэллом всякий раз, как теперь, когда выговаривал ему за пренебрежение и вопиющую строптивость: