Чтение онлайн

Герцог Гиз, покидая гостеприимную Шотландию, имел долгий разговор с дочкой — теплый, без отеческой суровости, с обещаниями приехать вновь, а то и привезти герцогиню, если мадам Антуанетта все же решится вверить себя превратностям морского путешествия. Герцог говорил долго, большей частью, о важности ее нового положения — в том числе, для Франции, о том, как ей следует скорейше приобрести любовь супруга и родить ему наследников, о том, как необходимо вести себя в частной жизни и в жизни публичной… прерываясь затем лишь, чтоб уточнить: это прописные истины, а она, Мари, его старшая дочь, его любимица, уж конечно, в достаточной степени искушена и умна, чтоб помнить их и следовать им без напоминаний. Он был несколько зануден, но любившая отца Мари терпеливо сносила многословие герцога, и лишь легкая улыбка на устах время от времени выдавала ее истинные чувства. Среди прочего Клод высказался и о ближнем круге короля. Июльская теплынь врывалась в узкое окно старого замка, со двора раздавался гомон слуг, желто-красные — ливреи короля, черные — ливреи королевы, которые паковали тюки вещей… собирался долгий поезд повозок, сперва — в Кьюпар, затем в Фолкленд, куда Его величество желал поспеть к красотам ранней осени. Высокий, подтянутый красавец с седыми висками — Мари изо всех сил гнала от себя неприятную мысль, что через два дня отец покинет ее, а с ним и большая часть ее свиты, и только в сердце останется место для родной Франции. Несмотря на расточаемые ею супругу восторги, новое королевство выглядело холодным, сырым, неприютным, а люди — куда суровей любивших ее лонгвильцев.

— Не очень это хорошо, что вокруг Джеймса стеной стоят лорды, тебе трудненько придется, пробиваясь к его дружбе, дитя мое… — говорил герцог Клод, расхаживая взад и вперед в покоях королевы. — Ведь подлинный союз мужчины и женщины возможен, лишь когда супруги близки не только на ложе. Ты у меня умная девочка, а потому держи ухо востро. Никто из этих напыщенных господ не рад делиться благорасположением короля. Арран будет любезен с тобой только до тех пор, пока ты не родишь сына, подвинув его от наследования. Флеминг очень уж увертлив, даром что притворяется тюфяком, но он женат на этой чертовке, сестре короля. Молодой Хантли, разве что, и лорд Ситон — вот порядочные люди… Еще, пожалуй, Аргайл, но ни в коем случае не Гленкэрн. Хью Сомервилл думает только о собственном новом платье да об удачной охоте. И тебе придется ласкать не только бастардов короля, что проще, но и его фаворитов, что куда сложней… Питкерн надоедлив, но безопасен, а вот Босуэлл…

Герцог Гиз задумался и вынес вердикт:

— Он умен, не только что красив, и это скверное сочетание. И вовсе не так уж верен королю, как желает казаться.

Герцог Гиз поцеловал дочку в лоб, сжал обе ее руки в своих крупных ладонях воина:

— Будь очень внимательна к мелочам. Ты больше не дома, дитя мое…

— Вы более не во Франции, — Патрик Хепберн, граф Босуэлл, небрежно облокотясь на широкий подоконник, облитый со спины потоком слепящего дневного света и потому превращенный в один черный контур фигуры, говорил с государыней спокойно и холодно, как и всегда. — Вы почтили меня доверием, моя госпожа, спросив совета… это лучший совет, который я в силах дать. Вы в Шотландии, это совсем иное.

— Это звучит предостережением, граф.

— Это и есть предостережение, Ваше величество. Шотландия — не самое предсказумое место на свете, даже если не брать в расчет погоду и горцев…

Но в разговор их тотчас вклинился возмущенный женский голос:

— Вы постыдились бы, Босуэлл, внушать государыне столь недостойные мысли о нашем крае! Каждый из нас стремится доказать ей свою любовь и верность, и только вы один твердите о некой мнимой угрозе для чужака!

О да, это, конечно, она — леди Дженет, супруга Малкольма Флеминга и первая из шотландских придворных дам как по рождению, так и по характеру, всегда находящая повод для несогласия с Белокурым.

— Кузина Дженет, — отвечал граф с самой легкой иронией, — ваш муж всю жизнь провел при дворе двух королей, не отъезжая от столиц и на пять миль, и самой большой заботой его было, как выбрать стол, за которым обильнее кормят… что он, а, тем более, вы, можете знать о настоящей опасности?

Глаза леди Флеминг блеснули яростью:

— Вы решитесь повторить ему это в лицо, кузен Босуэлл?

— Я повторяю ему это в лицо всякий раз, как встречу, а Малкольм всякий раз отвечает, что за правильным столом еще и от души наливают… нет, леди, вам не удастся поссорить меня с вашим милейшим супругом.

— Тряпка! — прошептала достойная леди подошедшему к ней сей момент мужу, а Босуэлл только улыбнулся.

Королева жестом подозвала графа к себе, спросила с любопытством:

— За что она вас так ненавидит?

Эта сшибка у нее на глазах была не первой за несколько минувших недель.

— Леди Флеминг — дочь покойного короля, как вы, вероятно, слышали, — пояснил тот, все еще улыбаясь. — И моя двоюродная сестра… наши матери — единокровные сестры, но мою, леди Агнесс Стюарт, дед зачал вне брака. Леди Изабелла, старшая законная сестрица, всю жизнь третировала младшую, отказываясь признавать ее за родню, а заодно и меня, как ее греховную поросль…

Когда Патрик Хепберн улыбался, как сейчас, с таким бессовестным весельем, казалось, в королевских покоях прибывало солнца, тепла, света, жизни.

— Но дело не только в этом… посмотрите внимательней, моя прекрасная госпожа.

Не сразу Мария догадалась, в чем дело, пока он не наклонился ниже, не пояснил совсем тихо… и тогда она совсем иными глазами пригляделась к собеседнику и к леди Дженет Флеминг. Те же светлые волосы, только у дамы они более теплого оттенка, те же брови вразлет и породистое, вытянутое, с круглым подбородком лицо, тот же длинный стюартовский нос, тот же разрез глаз, но у графа они не серые, а синие, дерзкие, лукавые…

— Я бы поклялась, что вы — родные брат и сестра, — призналась удивленная королева.

— Только я красивей? — понимающе и нескромно уточнил Босуэлл.

Королева не выдержала, фыркнула от смеха, но кивнула — трудно было отрицать очевидное.

— Леди Флеминг, — подтвердил Босуэлл, — готова была бы отрезать правую руку, лишь бы стереть это сходство… А так плоды распутства нашего деда у нее вечно перед глазами — в моем лице, — он усмехнулся. — Равно и знак того, что любовь всего сильней… и доводов разума, и династических соображений. А вы как думаете, моя госпожа?

Но почему-то при этом легком, куртуазном вопросе, обращенном скорей в пространство, чем к ней, вопросе, на который щебетом отозвались Мари Пьерс и графиня Хантли, в ней поднялось давно забытое, случайное впечатление… тот единственный раз, когда верная жена герцогиня Лонгвиль была взята врасплох, поддета даже на умном, осторожном флирте. Шенонсо, сумерки в парке. Маскарад в честь помолвки ее подруги, ее предшественницы на троне, бедняжки Мадлен. Этот улыбающийся рот, ямочка в уголке губ, в которой живет ирония, этот взгляд уверенного в себе полубога, которому будет счастлива принадлежать любая… и острым ударом крови в виски королева ощутила внезапно, как он целует — нежно, но очень властно, вспомнила, как когда-то была беспомощна в его руках, и эти синие глаза — близко, совсем близко…

Любовь всего сильней.

Досадное, никчемное воспоминание.

Шотландия, Фолкленд, август 1538

Фолкленд, перестроенный лордом Финнартом ко второй свадьбе короля, стал поистине прекрасен. Джеймс Гамильтон вложил в это свое творение всю тоску по Европе, которую так давно покинул ради трудов и забот семьи, ради брата, ради Шотландии… Фонтан посреди двора лепетал, как дитя, и струи, сыплющиеся каскадами с высоты каменных ярусов, омывали льва, единорога и лилию, и уносили с собой в чашу первые алые листья осени. Прославленный зодчий и грозный воин, Джеймс Гамильтон отрешенно смотрел, как красные пятна кленовых ладоней неспешно утопают в студеной воде, и думал, думал, думал о чем-то таком, что безвозвратно уносило его душу за пределы окружающего мира…

— Вы благополучны, сэр Джеймс? — раздался вопрос за его плечом.

— А, это вы, мой друг… да, благодарю вас, вполне.

Но слова вовсе не соответствовали виду их произнесшего. Несмотря на то, что Джеймс Гамильтон по-прежнему был красив взрослой, сухой, темной красотой, по-прежнему одет роскошно и щеголевато, по-прежнему изящней всех при дворе закладывал складку на коротком плаще, в нем уже ощущался некий печальный надлом, и именно это увидел сейчас Патрик Хепберн, но только потому, что ярко помнил другого Финнарта, из своей юности.