Чтение онлайн

На уровне пола, где мы лежим, дым редеет первым, но над нами под самым потолком всё еще висит тяжелое черное марево. Оно пока еще скрывает нас от снайпера в коридоре, но я понимаю: у нас есть совсем мало времени, пока сквозняк не очистит комнату полностью и мы снова не окажемся как на ладони.

Я перевожу дыхание и опасливо опускаю взгляд на Германа.

Он так и не попытался подняться или схватить пистолет. Вместо этого неподвижно смотрит вверх, и в его взгляде такой шок, какого я никогда не видела у взрослых мужчин. Он медленно переводит глаза на развороченный пол в паре сантиметров от своего бока, откуда торчит острый, как бритва, край искореженной стали...

А потом смотрит на меня.

В его глазах больше нет ни капли недавней издевательской силы. Там - странное дело!
– полный крах всего, во что он верил. В его мире жертвы не спасают своих палачей. Он пытается найти в моем поступке подвох, хитрость, расчет... и не находит. Только глупое, в его понимании, человеческое милосердие.

– Ты… - его голос ломается, и он кашляет, прикрывая рот ладонью.

Я приподнимаюсь на локтях, чувствуя, как мелко дрожат руки. Плечо ноет, а по предплечью течет что-то теплое... наверное, поранилась. Сквозь клубы пара и черного масляного дыма с облегчением замечаю Батянина. Он уже рядом, движется как бесшумная тень, держа проем на прицеле. Его лицо похоже на маску из пыли и ярости.

Но Герман даже не смотрит на брата. Он смотрит на меня так, будто я - инопланетянка, нарушившая все законы его больного мира.

Я спасла его.

И кажется, это только что парализовало его мозг напрочь.

Я всё еще чувствую под ладонями дрожь Германа, и это осознание бьет по мозгам сильнее, чем весь хаос вокруг. Я только что спасла человека, который хотел меня уничтожить. Сама. Своими руками.

Пытаюсь сглотнуть, но в горле пересохло, а на языке держится противный привкус жженого пластика, извести и машинного масла. Горло саднит, голова кружится, а перед глазами всё плывет.

Сквозь серые клочья дыма, которые тянет по комнате холодный сквозняк из открытого окна эркера, я смутно вижу, как мечется тонкий красный луч. Кажется, что лазер снайпера сошел с ума. Слепой суетливый огонек прыгает по стенам, по развороченному паркету и острым краям упавшего вентиляционного короба. Бейбарыс там, в коридоре, за облаком пыли от выбитой двери, окончательно ослеп. Он не понимает, что произошло и не видит цель, поэтому этот красный глаз мечется в поисках хоть чего-то, во что можно всадить пулю, чтобы выслужиться перед опасным хозяином.

– Лиза!
– доносится до меня хрипло-надтреснутый голос Батянина.

Я вижу его силуэт. Пригнувшись к полу, он движется ко мне, и его фигура кажется огромной и нереальной в этом тумане. Он тянет ко мне руку, собираясь вырвать меня из этого ада и закрыть собой. В его глазах такая отчаянная решимость, что мне хочется расплакаться прямо здесь, на грязном полу.

Торопясь скорее оказаться в его объятиях, я начинаю подниматься на дрожащих ногах. Ободранное колено невыносимо саднит, когда я упираюсь им в паркет и цепляюсь пальцами за край дивана, пытаясь обрести равновесие.

И это становится моей главной ошибкой.

Мое движение в этой серой каше - как яркая мишень в тихом тире. Единственное живое шевеление среди неподвижных обломков. И красный луч, до этого бестолково лизавший потолок, вдруг делает резкий зигзаг. Ныряет вниз и намертво замирает...

...у меня на груди.

Маленькая ярко-кровавая точка чуть дрожит на ткани моего белого шелкового халата прямо над сердцем.

Холод прошивает меня от макушки до пяток, и я замираю, боясь даже вздохнуть. Я знаю, что сейчас последует за этим огоньком. Секунда. Может, меньше. Смерть смотрит на меня этим крошечным рубиновым глазом, и я физически чувствую её холодное дыхание.

Внезапно Герман как-то глухо хмыкает и выдавливает из себя хриплый каркающий смешок, глядя на то, как лазерная метка светится на мне.

– Ты посмотри на этого дебила...

Мрачко всё еще сидит на полу, привалившись спиной к обломкам, но его лицо искажается. И нет, это не страх за меня, а раздражение. Чистое высокомерное презрение к исполнителю, который посмел самовольничать. Он тянется рукой к рации на поясе, нажимает кнопку, и его пальцы судорожно впиваются в пластик.

– Бейбарыс, отставить!
– орет он в микрофон.
– Слышишь, урод?! Я не давал команды «фас»!

Но из динамика доносится лишь мертвый статический треск. Глушилки Батянина работают на совесть, и связи нет. Снайпер в коридоре оглох и ослеп, он один в темноте со своей неуверенностью, и единственное, что он видит - это мое пойманное движение.

– Сдохнет - лично уволю!
– рявкает Герман, и в этом «уволю» слышится такой смертный приговор, что у меня волосы встают дыбом.
– Она моя. Не стрелять!

В его глазах вспыхивает бешеная, черная ярость, и я вдруг до дрожи ясно понимаю: это никакое не благородство.

Он не пытается отплатить мне за спасение. В нем просто вопит жадный больной инстинкт собственника. Я только что вытащила его из-под обломков и в его сдвинутой реальности окончательно превратилась в личный бесценный трофей. В занятную вещицу, которая вдруг выкинула очередной немыслимый фокус и спасла хозяину жизнь. А теперь какой-то наемный дурак в коридоре посмел навести на нее прицел и собирается испортить его новую игрушку, которую он только-только распробовал. Вот Германа и рвет на части от возмущения. Никто, кроме него самого, не имеет права решать, жить мне или умереть.

– Куда встала, дура?!
– рычит он уже мне, делая рывок, резкий и хищный, как у кобры, а затем его пальцы грубо, до хруста в костях, впиваются в мои плечи.

Герман до последней секунды уверен в своей неуязвимости. В том, что он - центр этой вселенной, где пули обязаны облетать его стороной.

– Идиотка...
– шипит он, с силой отшвыривая меня в сторону и разворачивается спиной к выбитой двери.

Он делает это так властно и самовлюбленно, что даже не замечает, что полностью перекрыл траекторию луча. И сам стал той единственной целью, которую видит снайпер в прицеле сквозь черные клочья марева.

– Эй! Урод! Я тебе...
– Герман вскидывает руку, собираясь крикнуть отбой в темноту коридора прямо в прицел Бейбарысу. Он уверен, что одного его вида хватит, чтобы стрелок убрал палец со спускового крючка.

Но его снайпер там, в коридоре, ничего не слышит. После взрыва на кухне и грохота рухнувшего железа у него наверняка так же контуженно гудит в ушах, как и у нас, а крик Германа просто вязнет в этом гуле. И стрелок не боится зацепить хозяина по одной простой причине: в этой клубящейся серой каше из дыма и известковой пыли он вообще не различает, кто есть кто. Для него мы сейчас - просто два темных, размытых силуэта. Он видит снаружи лишь то, как подсвеченная лазером мишень - я, - вдруг делает обманчивый агрессивный рывок к его боссу, и наши тени сливаются. Для наемника, до краев накачанного адреналином, это выглядит как отчаянное нападение. Он уверен, что спасает Германа, и на голых рефлексах бьет туда, где секунду назад горела красная точка.