Чтение онлайн

светло. Казалось, что кто-то широкой рукой щедро разбросал по синему небу мириады

драгоценных камней. И то: не на золотых ли нитях держались там эти изумруды, яркие, как в

королевской короне, эти рубины, блестевшие, как огоньки, которыми усеяно было теперь

поле за городовою стеною, эти алмазы, подобные тем, что еще оставались в ушах у

продувшегося пана? Но снег был глубок, и даже длинноногому пану круто приходилось,

когда он то и дело проваливался в ров или в иную какую-нибудь дыру, прикрытую белою

обманчивою пеленою. И еще того хуже обернулось было, когда пан Феликс приметил, что

какие-то двое идут за ним в отдалении, следуют за ним неотступно по улице, которая

заламывалась коленами, упиралась в тупики, разбегалась вкривь и вкось межеулками и

проходными пустырями. Пан Феликс выбрался из воронки, в которую провалился по пояс, и,

выйдя на середину улицы, стал поджидать тех двоих, непрошеных своих провожатых. Но и

провожатые остановились. Тогда пан Феликс вытащил из-под епанчи длиннейшую свою

шпагу. Как принято было в таких случаях у поляков, он вскричал воинственно: «Кири

елейсон!»1 – и при свете огней, ярко отблескивавших с поля, двинулся с обнаженною шпагою

на злочинцев.

Пан Феликс шел в атаку, скользя и оступаясь, размахивая своею шпагою, побывавшею во

1 Господи помилуй! (греч.)

многих переделках. Уже не более десяти шагов надо было сделать пану Феликсу, чтобы

подойти к шишам этим вплотную и пощекотать их отточенным, как бритва, булатом... Уже

пан Феликс явственно видел в руках одного из них кистенек с нагвозженным ядрышком и

разглядел плоское лицо другого, его лошадиные зубы и в ухе медную серьгу... Плосколицый

вдруг крикнул толстым голосом, и оба злочинца сразу подобрали полы и, не мешкая,

пустились в проулочек, предоставив доблестному пану уже одному, без провожатых,

добираться до своей квартиры.

Князь Иван у себя на лавке, ежась под палевой своей шубой, слышал, как вломился в

сени беспокойный пан Феликс; как барабанил он каблуками, сметая с ног своих снег; как

наполнил он свой закуток за дощатой перегородкой смехом, стуком, руганью и воркотней. Но

спустя малое время стихло и у пана Феликса, и умолкла запорожская песня под Городком. В

ночи, в снегах, в пустыне, у русской земли на краю стоял теперь молча Путивль, точно

сторож, опершийся на копье, точно дозорный, высланный от московских городов к рубежам

поискать татарского следу, посмотреть, не крадется ли враг.

X. ВОРЫ

Догорал последний костер за кирпичною стеною. Со стороны Гремячей башни подошла

к крепости последняя запорожская хоругвь. Заиндевели шапки на степных рыцарях; конским

навозом и дегтем вымазаны были их широкие красные шаровары. Кони казацкие фыркали на

холоду, и протяжно, перебивая друг друга, скрипели полозья бесчисленных саней,

строившихся полукольцом позади спешенных полков. Димитрий, насилу уложенный

Хвалибогом в постель, зачарованно прислушивался к этому скрипу и, сбросив с себя одеяло,

несколько раз, ступая по коврам босыми ногами, подбирался в темноте к ставням и приникал

ухом к пахнувшему пылью сукну. Но на улице уже стихло все: и гиканье, и стук, и скрип.

Утром чуть свет Димитрий уже был у конюшен. Там, едва удерживаемый толпою

конюхов, прядал из стороны в сторону дикий карабаир1 в сыромятном наморднике на храпе –

подарок ногайского князя Истерека. Димитрий, не выждав нимало, свистнул неистово и, не

вдевая ноги в стремя, только ухватившись руками за луку, вскочил в разделанное бирюзою

бухарское седло. Караковый копь взмыл вверх, но сразу почуял колючую шпору в холеном

боку и крепкую руку всадника, со страшною силою натянувшую поводья. И замиренный

зверь тяжело пал на передние ноги. Он словно врос всеми четырьмя копытами в снег и

только подрагивал мелкою дрожью да косил глазами, в которых горел кровавый огонь.

Димитрий снова прошел шпорами по золотистым его подпалинам, и конь словно разго-

ворился всеми дробными своими побрякушками, он легко заплясал под всадником и такой же

колышущейся побежкой поплыл к открытым воротам. Воевода Рубец да князь Иван

Хворостинин с паном Феликсом Заблоцким едва поспели за быстрым, как всегда,

Димитрием. Они нагнали его у городской бревенчатой стены и стали все четверо осторожно

один за другим спускаться по накатанному, скользкому взвозу.

Димитрий намотал на одну руку повода, а другую поднес козырем к шапке. Он встал в

стременах и вытянулся немного вперед. Белое еще вчера поле с черневшими кое-где

земляными избушками Баженкиной рати было теперь мутно и грязно от дыма, помета,

казачьих коновязей и человеческих толп. И гул шел оттуда; все ближе, все явственнее

становились голоса – уже не с поля, а где-то здесь, сейчас же за поворотом. Стрельцы,

посадские ребята, горластые бабы – целый табун людей вывалил из проулка и стал

подниматься по взвозу всадникам навстречу. Впереди, в расстегнутом тулупе, шел рослый

молодец, который волок за собой на поводу плосколицего человека, упиравшегося,

мотавшего из стороны в сторону пегой бородой. А за ними гнали какого-то безногого калеку.

Поползень этот вертелся на своих колодках, кувыркался на снегу и все норовил проюркнуть в

сторону меж ногами погонщиков своих. Но те зорко следили за ним, подгоняя его шлепками

вперед, вверх, к стене на взвозе.

Димитрий придержал коня, обернулся к воеводе Рубцу, глянул на него в недоумении.

– Ах, собачьи дети! – молвил растерянно воевода. – Что затеяли! Эй вы, мужичьё!

1 Карабаир – особая порода азиатских лошадей.

Но толпа, не умолкая и не останавливаясь, продолжала ползти вверх по крутому взвозу.