Чтение онлайн

карабаира несметной цены, словно плясавшего под ликующим всадником. Оглохшие от

пушек, от трезвона и грохота, ослепленные солнцем и зноем нестерпимым, всем этим

блеском, всею чрезвычайностью долгожданного дня, люди ринулись теперь обратно к городу,

крича, падая по пути, давя ногами один другого. Но Анница не тронулась с места. Она стояла

по-прежнему на пригорке, и хоть измаялась она, но не пропустила еще ни одного человека из

всех, кто предшествовал царю либо сопровождал его в преславный царствующий, в

многожеланный город в неистовый этот день. Уже и казаки с луками за спиной и копьями

длинными протрусили мимо Анницы огромною говорливою ватагой, а за казаками – снова

облако пыли, и едет в том облаке на белом коне, в белой епанче...

– Государь мой!.. – вскричала Анница, бросившись с пригорка. – Феликс Акентьич!..

Свет!..

Пан Феликс вздрогнул, повернулся к Аннице, натопорщил усы, сверкнул глазами грозно

и продолжал путь свой верхом на волошском скакуне, впереди польских латников,

грянувших вместе с тромбонами и свирелями:

Гей, поляк мой любый!..

И Анница, светясь и торжествуя, пошла с Васильком на плечах полем, вдоль дороги,

шагая размеренно и плавно, большими шагами, не отставая от пана Феликса, не замечая

грозных взглядов, которые время от времени бросал на нее кусавший усы свои с досады

шляхтич. Ему было неловко перед своими кичливыми земляками за Анницу в заношенном

шушуне, за босоногого мальчика, сидевшего у нее на плечах, – мальчика, в котором трудно

было не признать пана Феликса сына. Но Анница, ни о чем не думая, шла по-прежнему

почти рядом с паном Феликсом, и так дошла она до Серпуховских ворот, где закружилась по

улице в страшной давке и невыносимой духоте знойного дня. Так добралась она и до моста

на бочках, на который ступил горделивый пана Феликса конь. Но на мост не пустил ее

стрелец, стоявший там на въезде с бердышом на высоком древке. Непокорливая Анница все

же толкнулась к настланным поверх бочек доскам, и стрелец что было силы хватил ее в

живот подкованным медью древком. Анница присела наземь от боли, но удержала на плечах

своих заплакавшего Василька. Она отползла с ним в сторону, сняла его с плеч и, сидя на

берегу, сама глотая слезы, стала наблюдать, как поднимаются на тот берег с моста предводи-

мые паном Феликсом витязи, как распевают они во весь голос в лад медным трубам удалую

свою песню:

Гей, поляк мой любый!..

И вдруг все поплыло, поплыло у Анницы перед глазами... Мелькнул где-то на страшной

высоте золотой царь в жемчужном ожерелье, Димитрий Иванович, и стал тускнеть и

покрываться как бы пеплом. Анница задыхалась; она поползла от берега прочь, ткнулась в

ракиту. . «Василёк!..» – вспомнила Анница, протянув вперед руки, точно слепая. Но кровавая

пена показалась у нее на губах, и она сникла наземь, уже не помня ничего.

Она очнулась не скоро. Открыла глаза... Присела под ракитой... По левую руку от

Анницы в пыльном вихре заходило мутное солнце. Плакал Василёк, вцепившись матери в

шушун. Берегом возвращались в зарецкие слободы люди. И до слуха Анницы донеслось:

– Гощинского дела царь; не бывало таких на Москве.

– Го! Из Гощи гость!

– Эх, сватья-братья...

– Чшш... Не гунь!

Часть третья

«НЕПОБЕДИМЫЙ ЦЕСАРЬ»

I. ЗАГАДОЧНЫЙ ПОП

Дремлет решеточный сторож, сидя на обрубке у рогаток, протянутых поперек улицы на

ночь. Клюет сторож носом, головой мотает, древко алебарды в руке зажал, а другой рукой как

начнет креститься, встрепенувшись то ли от стука, то ли от крика, то ли от другого чего в

темной ночи.

Далеко-далеко мигнул огонек. Мигнул и погас. Потом опять зажглось в отдалении и, уже

не погасая, стало надвигаться на рогатки, на алебарду, на сторожа решеточного...

– Кто там?! – гаркнул сторож, вцепившись в древко обеими руками. – Чего шатаетесь

ночью! Аль указы не для вас писаны? Вот я вас на Земский двор, волочебников!..

Подошедшие переглянулись; человек с фонарем кашлянул в рукав зипуна.

– От церкви Пречистой Гребневской, – молвил он, подняв фонарь и осветив попутчика

своего в поповской рясе, с серебряным крестом на груди. – Причастить болящего в доме его.

Он опять кашлянул, опустил фонарь и буркнул в темноту:

– Кончается человек...

– Господе Сусе, – молвил сторож, навалился на рогатку, сдвинул ее с места и пропустил

попа и провожатого с фонарем.

Те двинулись дальше, и пошло снова мигать и вспыхивать вдоль по улице меж рядами

деревьев, кланявшихся друг другу по-осеннему раздумчиво, с шелестом и шепотом.

Сторож обернулся – уже и вовсе нет огонька. Пропал за поворотом вместе с попом и

провожатым, которые пошли переулками и, ткнувшись в тупик, постучались в ворота.

Тявкнул задорно щенок, подбежал к воротам, сунул в подворотню, на световое пятно от

фонаря, ушастую голову, пролез и стал тереться о попову рясу. А по ту сторону ворот, по

увядшей траве, шел детина в исподнем, зевал на ходу и чесался, отпер калитку и, не молвя

слова, пропустил попа и человека с фонарем. Поп пошел в хоромы; детина с мужиком-

провожатым побрели к надворной избе.

Не причащать, не исповедовать пришел, видно, сюда поп, если один, без провожатого,

прошел он темные сени и сразу, не тычась зря, нащупал в стене дверную щеколду. Нагнулся

поп и, едва не задев скуфьею низкую притолоку, продвинулся в просторный покой, где не

слышно было ни стонов больного, ни вздохов его, только лампада чуть потрескивала перед

странным образом, непривычным, невиданным доселе, с нерусским венцом вокруг женского