Чтение онлайн

чернилами либо просто ногтем. Книга была печатная, должно быть такая же, как и сотни

других, во всем ей подобных. Власьев захлопнул книгу и стая ощупывать ее по корешку.

– Барча, говоришь, светлейшего короля отец духовный? – продолжал он разговаривать

сам с собой, точно в казенке был он один, без Грамотина, который, однако, стоял тут же,

рядом, и старался в свой черед получше разглядеть эту книжку, печатную, всю отпечатанную

по-латыни, в зеленом, чуть потертом переплете.

Но низенькому Грамотину не дотянуться было до книги этой – Афанасий Иванович

поднял ее совсем высоко, к самому своему носу, и стал водить по ней носом и обнюхивать ее

по корешку и по обрезу и по кожаным крышкам.

– Ну, ты, пан отец, хитер, – бросил он книгу на стол, – да авось и я не прост... и я не

прост: сам сом с усом.

Грамотин подошел к столу, взял книгу и осторожно понюхал.

Чем пахло от книги, к которой принюхивался Грамотин, книги чужой, далекой,

неправославной? Зельем, что ли, табачным пахло? Кислотой какой-то? Нет, ни тем, ни дру-

гим. Грамотин понюхал еще раз и понял.

Это был запах хоть и старой кожи, но совсем свежего клея.

V. В МОСКВЕ И В КРАКОВЕ

Золотописец Епиш Печенкин в измазанном красками вишневом зипуне и с волосами,

повязанными черным шнурочком, сидел в казенке на лавке, рядом с посольскими дьяками, и

мял в руке принесенную патером Андржеем книгу. Епиш поворачивал ее и так и этак,

встряхивал, щелкал по ней пальцами, поднимал к уху и прислушивался к хрусту и треску.

Дьяки оба навалились на стол и с обеих сторон заглядывали Епишу в глаза. Но Епиш был

хоть и улыбчив, да молчалив; улыбался он в ус да в русую бороду, дело свое знал, а язык

имел косный и вязкий. Дьяки поэтому и не заговаривали с ним, а только наблюдали молча,

как Епиш трудится над книгой да улыбается, как достает он из ножен на поясе нож кривой и

долго-долго точит его на шершавой своей ладони. И когда Афанасий Иванович вгляделся в

Епишин нож, то не выдержал и молвил:

– Лихо-дело, братец, ножик у тебя! С добрую саблю будет. Делай примерясь: чтобы ни

знаку, ни следу. . Делай чисто.

Но Афанасий Иванович сразу пожалел, что обратился к Епишу с этаким словом. Потому

что Епиш поднялся с лавки, стал бить поклоны одному дьяку и другому и вязнуть в разных

примолвках и приставках:

– Я-су, Афанасий свет Иванович... Лихо-дело, говоришь... Ты-ста, Афанасий свет

Иванович... Того... Мы-ста с малолетства, Афанасий свет Иванович...

Дьяки насилу усадили его снова на лавку, и он опять принялся натачивать свой нож о

собственную ладонь. Покончив наконец с этим, он раскрыл книгу, перекрестился,

примерился и, как бритвой, провел ножом по внутренней стороне крышки. Толстая,

бугроватая, в зеленых разводах бумага сошла всем листом, а под ней обнаружился другой

листок, исписанный чернилами ровно и мелко. Власьев вцепился в этот лист, а Епиш,

убравши нож свой обратно за пояс, стал выбираться из-за стола. Дьяки и не слыхали, как

вышел он из казенки, как прикрыл дверь за собой. Оба они так и прилипли к бумаге, не видя

ничего, кроме бумаги этой, не слыша словно жужжанья пчелиного из-за двери, из палаты

писчей, не разбираясь даже в колокольном звоне, который почти непрерывно целый день

бился к ним в окна.

– Эх ты, лихо-дело каково! – вскрикивал Афанасий Иванович, поворачивая листок так и

сяк, пытаясь разобрать хоть единое слово из множества других, начертанных на листке этом

патером Андржеем в ночь накануне. – По печатному так ли, сяк ли разбираю по слогам, да по

писанному не сподобил господь. «Re... rela... relatio...» Фу ты, грех мне с тобой, езовит

нечистый! – И Афанасий Иванович, откинувшись к стенке, вытер платком лоб, на котором с

натуги проступила испарина. – Ворует езовит, в том нет сомнения, – молвил он раздумчиво и

перекрестился, сам того не замечая, на удар большого колокола, бухнувшего напротив, с

Ивановой колокольни. – Ворует, ворует... Вести проносит... Да я ему еще и проносчик!..

Пригрели змея... «Re... re...»

Он снова склонился над бумагой.

– Не кликнуть ли нам толмача, Афанасий Иванович?.. Бенута – толмач добрый: прочтет

сразу и в русскую речь перетолмачит...

– Что эти толмачи, Иван Тарасович? Опасаться ныне и толмачей надобно. Ох-ох, что

делать станешь!.. Вон они, дела-то, – кивнул он туда, где на столе лежал распластанный

загадочный мелко-мелко исписанный листок. – А то так, – махнул Афанасий Иванович рукой.

– Чего уж, зови Бенуту... Авось не сворует, хлеб наш и милость попомнит.

Бенута Выходец прошел из сеней в казенку и стал перед дьяками. Это был черноглазый,

смуглый человек, родом волох, крещенный на Москве в православную веру. Переводил он

хорошо, в приказных делах был исправен, и воровства за ним не считалось.

– Живешь ты, Бенута, на Москве тому лет с десять. Не так ли?.. – обратился к толмачу

Афанасий Иванович.

– Так, господине дьяк думный, – подтвердил толмач.

– Жалованье государское, хлебенное и денежное и иное, тебе дадено.

– Дадено, господине, – подтвердил и это толмач.

– Святую греческую веру нашу веруешь и на том стоишь твердо.

– Так есть, господине.

– Так вот, Бенута, – Власьев передал ему листок,– попомня хлеб наш, коим сыт бывает

телесный твой состав, и истинного бога-искупителя, крестом и ранами коего клялся...

перетолмачь рукописание это... Перетолмачь вправду!.. дословно!.. не своруй!..

Толмач, стоявший перед дьяками опустив голову, поднял ее и смело черными своими