Чтение онлайн

И еще она сказала:

– Мы уезжаем.

– Кто - мы?
– спросила Юна, и Санта ответила:

– Мы берем единственного рыцаря из нашей верной свиты - доблестного Юриса Рыжебородого.

– Но вам тоже будет хорошо, - сказала Санта, - вам, кто остается. Я, может, еще даже пожалею, что отправилась в странствие. Я буду думать, как вы здесь... без меня.

– Понятно, - сказала Юна через некоторое время. Больше она ничего не могла придумать.
– Понятно.

И день промелькнул, и наступил вечер, и королева Санта Первая и единственный рыцарь из ее верной свиты, доблестный Юрис Рыжебородый, - вышли из Яблочного Замка, одетые по-дорожному, и у Юриса на спине был большой рюкзак, а на плече - большая синяя сумка, а Санта ничего не несла, и все вышли проводить за порог, только дона Бетта не вышла, потому что как раз начинала растапливать печку, но Санта с Юрисом заглянули к ней попрощаться. И потом все вышли за порог, и открылось окно, и дети закричали оттуда: "До свидания, до свидания!", а пес Гудвин залаял, а Анна-Лидия Вега-Серова так верещала, что пришлось заткнуть уши. Так Юна и простояла с заткнутыми ушами в комнате, пока они там прощались, и не увидела, как наконец две фигуры двинулись между деревьев по замерзшим лужицам, накапавшим за день, двинулись туда, где сад кончался кустами дикой малины и сменялся лесом; не увидела, не стояла вместе со всеми до тех пор, пока две фигуры наконец не скрылись в темноте. А потом все вошли в замок, и только тогда Юна глянула в окно. А там темно, и деревья. Все.

А что - все?

Юна лежала на кровати в этой комнатке, которая была как бы ее комната, и ничего не делала. Поплевывала в потолок. На самом деле она думала. Она думала: как же так? Или еще она бродила по дому и путалась у всех под ногами, в точности как Анна-Лидия. И все время думала, но что-то ничего не сходилось. Теперь ей не хотелось даже ехать в город. Тем более, что на следующий день после отъезда Санты с Юрисом исчезла и весна - как не было; снова ударили морозы и пошел снег. Как раз в эти дни граф де Билл вернулся из леса в замок; он объяснил беспризорнице Юне, посмеиваясь, что это была незаконная весна больша-ая шутница и обманщица. Это тебя в твоей школе так научили, посмеиваясь, спросил граф де Билл, - что времен года четыре? Иди в пень, огрызнулась Юна. Они всегда так разговаривали, граф де Билл подсмеивался над Юной, а Юна огрызалась; а вообще граф де Билл начал обращать внимание на Юну только после того, как увидел, что Юна по утрам обливается холодной водой из колодца, - потому что и Юрис, и папаша Маугли, и даже дети обливались по утрам, а что, Юна - хуже их? Вот только после того граф де Билл начал разговаривать с Юной, а до этого будто вовсе ее не видел. А, например, с Сантой Юна никогда не видела, чтобы граф де Билл разговаривал, а с Анной-Лидией он только ругался, а с Юной - вот, разговаривал, только все время посмеивался. Конечно, это если он был в замке; потому что в лесу граф де Билл проводил больше времени. В этом вашем лесу, спросила как-то Юна небрежным тоном, какие-нибудь, наверно, есть дикие звери? О, да, посмеиваясь отвечал граф де Билл, да и кроме диких зверей есть там ЕЩЕ КОЕ-КТО... И кто же?
– но граф де Билл только усмехнулся, думал, наверное что он самый главный, что в лес ходит и не боится; вот еще!.. Вообще непонятно, что можно в этом лесу делать по несколько дней. Например, говорил граф де Билл, можно слушать, о чем разговаривают деревья. А о чем?
– но граф де Билл, усмехаясь, отвечал: на том языке, что тебя в школе учили, об этом не расскажешь. Да иди ты в пень! злилась Юна. Что ты привязался к этой школе? Я уже не помню, когда я последний раз там была! Тут граф де Билл начинал хохотать, и, отхохотавшись, спрашивал: думаешь, это большое твое достоинство? Я вообще не буду больше с тобой разговаривать!
– обещала тогда Юна, окончательно разозлившись. Но потом забывала и все-таки разговаривала, потому что вообще-то он был ничего, этот граф де Билл, похожий на старшего брата Юны, которого у нее никогда не было. Времен года где-то около шести или восьми, сказал граф де Билл, и все законные, а эта незаконная, шляется где попало, всюду сует свой сопливый нос, притворяется настоящей весной, и только ты ей поверил - с хохотом убегает. И тогда просыпается старая зима и, кряхтя и мечтая поскорее уйти на покой, правит остатком положенного ей срока, потому что во всем должен быть порядок, сказал граф де Билл, посмеиваясь.

Порядок! Во всем доме был порядок, как будто ничего не изменилось, и только одна Юна бродила без дела, оставляла повсюду грязные тарелки и чашки, не убирала за собой кровать и всем мешала. Но никто ни разу не предложил ей чем-нибудь заняться и не сказал, что она всем мешает. Все как будто сговорились ее не видеть и не замечать! Или может оно и раньше так было?.. И так прошло несколько дней, а сколько точно - неизвестно, я же говорю, там не было никаких календарей, никто не отмечал время, оно шло само по себе. И вот, в один прекрасный вечер Юна спустилась в тронный зал, где продолжали вое собираться с наступлением темноты, и где Юна не была с того самого дня, как уехала Санта.

Юна прошла на свое место и села. Никто ничего не сказал, только фрейлина Марта налила ей чаю и подала чашку, на что Юна буркнула что-то типа "спасибо", только очень неразборчиво. Она сидела и пила этот чай, пахнущий летом, а посередине зала таинственно темнел пустой трон, и вился дымок от трубки Кондора, и дона Бетта подбрасывала в печку поленья.

Потом пустая чашка мягко стукнула о ковер.

– Эй, послушайте, я хочу спросить!

Голос Юны прозвенел на весь зал, он был чрезвычайно воинственный. Все посмотрели на нее. Папаша Маугли рявкнул:

– Хочешь спросить - спрашивай, чего молчишь!

– Хочу, и спрошу, - заявила беспризорница Юна. Голос ее не утратил воинственности ни на грамм.
– Может мне кто скажет?.. В общем - почему это Санта королева?..

Застыло молчание. Затем кто-то хмыкнул и произнес:

– Да, действительно, почему она, а не ты? Даже обидно...

Юна резко повернулась в ту сторону:

– А ты, граф де Билл, молчи! Я не спрашиваю про себя, просто, - так нечестно, вот что! Если есть трон, то все должны на нем сидеть, все по очереди, а не кто-нибудь...

– Ты просто завидуешь... кому-нибудь!
– в восторге пропищала Анна-Лидия.

– Кое-кто сейчас просто получит по мозгам, - пообещала Юна.

– Тихо!
– рявкнул Папаша Маугли. Он встал. Подошел к беспризорнице Юне. Протянул ей руку.

– Ты чего?
– спросила Юна, ощетинившись. Папаша Маугли тряхнул бородой, кивнул на трон:

– Садись!

Беспризорница Юна вскочила:

– Вы здесь все точно дураки! Сто лет мне нужен ваш несчастный трон! Из-за вас Санта и думает всегда, что она главнее...
– Голос ее сорвался.

И тогда прозвучал другой голос, негромкий и мягкий.

Дона Бетта, отвернувшись от печки, смотрела на Юну, и отблеск огня был в ее глазах. Помолчав, она сказала Юне: - Отчего бы тебе, в самом деле, не попробовать первой то, что ты предлагаешь?

Наступила тишина, дона Бетта отвернулась обратно к печке. Папаша Маугли буркнул что-то и сел на свое место. Юна же стояла, и все смотрели на нее. Юна фыркнула, затем решительным шагом пересекла зал и села на трон.

5. ВОРОБЕЙ СИДИТ НА КРЫШЕ.

В некотором царстве... ну ладно. Жила-была воробей.

Почему "жила-была", а не "жил-был"? Потому что воробей была девочка, и лет ей было, наверное, четырнадцать, но точно я не знаю. Пусть четырнадцать. Она училась в школе на тройки.

Чик-чирик, чирик-чик-чик, трр. Воробей не любила школу, не любила своих одноклассников - они все время задевали ее и клевались. Клевались или плевались? Плевались тоже. Воробей не любила своего папу, потому что получала от него только подзатыльники и затрещины, когда он видел в ее дневнике двойку или замечание. Мама никогда не защищала воробья, наоборот, они наперебой ругали ее, обзывали лентяйкой и неблагодарной дрянью и обещали ей, что она никогда не выйдет в люди.

– А разве я не люди?
– плача, спросила как-то раз воробей, и папа рассердился и больно шлепнул ее, а мама сказала:

– Ха! Ха! Ха! Люди! Вы посмотрите на нее! Люди!

И воробей, плача, выбежала из квартиры и убежала на крышу. На крыше она сначала плакала, потом перестала, сидела, свесив ноги, смотрела вниз и думала, кто же она, если не люди, и наконец поняла, что она воробей.

На крыше было хорошо, только холодно иногда. Зато на крыше никто ее не трогал, папа с мамой не знали, куда она убегает, и ругали ее за то, что она шляется целыми днями; но воробей не говорила им, что она не шляется, а сидит на крыше, - и поэтому могла не бояться, что кто-нибудь найдет ее здесь. Особенно хорошо было на крыше, когда на город снисходила темнота (темнота всегда снисходила), и весь город загорался огнями фар и фонарей, и становился как новогодняя елка, или как большой аквариум с покрашенным в черный цвет задним стеклом, который она видела в зоомагазине. Воробей сидела и смотрела на эту красоту, а этот дом был такой высокий - четырнадцать этажей, один из самых высоких домов в городе, а она, воробей, жила на тринадцатом этаже этого дома. Кажется, совсем близко от крыши - но на крыше она чувствовала себя далеко-далеко от папы с мамой, от своей квартиры, и никто не мог найти ее здесь; и вот она сидела, свесив ноги, и смотрела на город внизу, и не боялась, что упадет - ну и пусть упадет, зато тогда не придется возвращаться домой. Но все-таки она не упала. Ни разу, и всегда приходилось возвращаться домой, и воробей старалась делать это как можно позже, хотя и знала, что ее будут ругать.

Однажды...

Однажды был вечер, и воробей сидела на своей крыше, смотрела вниз, и, хоть все было плохо, одинаково плохо каждый день, и воробей давно уже поняла, что так и будет всегда, - раньше-то ей часто снились сны, где все становилось вдруг по-другому, и она была не воробей, а... Но что об этом говорить, каждый раз она просыпалась, и наконец она расхотела видеть такие сны, потому что все было неправда. В одной книге говорилось: "Все вернется на круги свои", воробей запомнила это, и часто про себя повторяла, хотя это была книга для людей, но ей казалось, она понимает, про что это, вот: сколько бы ты на смотрел свои сны, все равно проснешься, и будет так как есть, день за днем и всегда. Но все-таки иногда воробей чему-нибудь радовалась; и вот однажды был вечер, и воробей сидела на своей крыше и радовалась тому, что идет дождь.

Спрашивается, как можно радоваться тому, что идет дождь? Правда; воробей уже вся промокла, и была больше похожа на мокрую курицу, и коричневая куртка, которую воробей схватила, выскакивая из квартиры, ничуть не согревала, а была тяжелой и холодной от воды, и воробей тихонько стучала зубами, - и радовалась!

– Я не верю весне до второго дождя, - сказала воробей сама себе для пробы. И испугалась - голос был как будто не ее, а слова прозвучали почти по-человечьи. Она решила больше не говорить, а только думать. Вот что она думала. Например, солнце светит, а по улицам несутся ручьи. Но это ерунда. Появляются облака - эти серые матрасы, набитые снегом, - и становится холодно, и вот снег снова противно чавкает под ногами. Надо ждать. Надо ждать, когда высоко вверху - там, наверно, холоднее, - снег растает, тогда матрасы отвиснут, будут уже подушки, и наконец порвутся, и вся вода хлынет вниз. Дождь будет лупить что есть мочи, размывая землю и остатки сплющенного твердого снега, и земля как запахнет! И потом еще дождь, для верности, а тогда раскрой глаза, а то пропустишь: вся весна случится за неделю, не успеешь оглянуться, листья вылупятся и вырастут, и все ходят в майках - лето. Потом будет осень, и все вернется на круги свои, подумала воробей. Ливень все лил, ей было совсем уже холодно. Квартира, где она жила на тринадцатом этаже, стала вдруг очень близко отсюда. Но она не хочет идти домой. Она не хочет! Она не... Воробей собиралась тихо-тихо заплакать от холода, тоски и безнадежности. Почему она никак не упадет отсюда вниз, лицом на мокрый, шершавый, наверное, теплый асфальт?