Чтение онлайн

Наконец подошла наша очередь. Володя назвал свою фамилию и протянул в окошечко дежурному НКВД пакет. После этого мы ушли.

— Когда суд? — спросил я.

— Еще не известно.

— Дай мне знать, пойдем вместе29.

Суд был тяжелым, отец Володи отказался подтвердить признание, которое он подписал в тюрьме. Семья так ничего о нем и не узнала. Володе с матерью и сестрой пришлось переехать в другой город. Больше Коля никогда их не видел. Это был конец 1937 года.

Мурка

Тишина ночная,

Только ветер воет,

А в развале собрался совет.

Это хулиганы,

Злые уркаганы,

Собирали срочный комитет.

С ними была баба,

Звали ее Мурка.

Хитрая и ловкая была.

Даже злые урки

Все боялись Мурки —

Воровскую жизнь она вела.

Как-то вечерочком

Встретились два урки

И один другому говорит:

«Мы ее поймали,

В кожаной тужурке

Там за переулочком лежит».

Здравствуй, моя Мурка,

Здравствуй, дорогая,

Здравствуй, моя Мурка, и прощай.

Ты зашухерила

Всю нашу малину

И теперь «маслину» получай!

Разве тебе плохо

Жилось промеж нами,

Разве мало было барахла?

Ах, что с тобою стало,

С лягавыми связалась

И пошла работать в Губчека.

Раньше ты носила

Туфли из «Торгсина»,

Лаковые туфли на «большой».

А теперь ты носишь

Рваные калоши

И чулок нет пары ни одной.

Здравствуй, моя Мурка,

Здравствуй, дорогая,

Здравствуй, моя Мурка, и прощай!

Ты зашухерила

Всю нашу малину

И теперь «маслину» получай!1

5. Убивать

Член партии эсеров Питирим Сорокин, который летом 1917 года был личным секретарем председателя Временного правительства Александра Керенского, а позднее в США стал одним из крупнейших социологов XX века, в 1922 году написал книгу, сыгравшую решающую роль в его высылке из России1. Книга называлась «Голод как фактор: влияние голода на поведение людей, социальную организацию и общественную жизнь», она была уничтожена на этапе типографского набора, не успев увидеть свет. Сорокин, по сути, не ограничился нейтральным научным исследованием, как Лидия и Лев Василевские в своей «Книге о голоде», опубликованной в том же 1922 году2, а проанализировал тему всесторонне, с точки зрения физиологии и истории, социологии и психологии, однако этот анализ был воспринят как контрреволюционный. Наиболее трагичные страницы касались конфликта, возникающего между двумя первичными биологическими механизмами, двумя инстинктами, или рефлексами (Сорокин, работавший в Психоневрологическом институте Бехтерева, использовал именно эту терминологию): с одной стороны, инстинкт голода, обеспечивающий выживание, с другой — инстинкт групповой самозащиты, направленный на выживание группы и сохранение ее целостности, так называемые «родительские», или «стадные», рефлексы. Когда первый инстинкт не удовлетворен, он дегенерирует и одерживает верх над инстинктом групповой самозащиты. В качестве доказательства этого положения Сорокин приводит из истории, начиная с древнейших времен, множество примеров людоедства и эндоканнибализма (в отношении членов собственной семьи или социальной группы), а также примеры убийства и людоедства на почве голода в современной ему России начала 1920-х годов. Конечно, это не могло не омрачать образ революционной страны3.

Осенью 1921 года Сорокин с группой исследователей побывал в Поволжье, его экспедиция длилась двадцать дней и проходила по Самарской и Саратовской губерниям. Трагедия, открывшаяся его глазам, казалось, сошла со страниц готического романа, представляла собой плод больной фантазии.

После полудня мы добрались до деревни N. Селение словно вымерло. Избы стояли покинутые, без крыш, с пустыми глазницами окон и дверными проемами. Соломенные крыши изб давным-давно были сняты и съедены. В деревне, конечно, не было животных — ни коров, ни лошадей, ни овец, коз, собак, кошек, ни даже ворон. Всех уже съели. Мертвая тишина стояла над занесенными снегом улицами, пока мы не увидели сани, с легким скрипом приближавшиеся к нам. Сани тащили двое мужчин и женщина. На санях было мертвое тело. Протащив сани короткое расстояние, они остановились и измученно свалились на снег4.

Они отнесли тело в амбар, где на полу уже лежало десять трупов, в том числе три детских. Запирая дверь, один из мужчин прошептал:

— Запирать надо... Воруют.

— Воруют... что?

— Да чтобы есть. Вот до чего мы дошли. В деревне охраняют кладбище, чтобы не растащили трупы из могил.

— А были ли убийства с этой целью? — заставил себя спросить я.

— В нашей деревне нет, но в других были. Несколько дней назад в деревне Г. мать убила ребенка, отрезала ему ноги, сварила и съела. Вот до чего мы дошли5.

Сорокин закончил свой рассказ о трех неделях, проведенных в Поволжье, библейской цитатой:

Проклят ты будешь в городе и проклят будешь в поле. Прокляты да будут плоды тела твоего, плоды земли твоей, приплод вола и шерсть овец твоих. Господь ниспошлет тебе проклятие, беды и болезни. И ты пожрешь плоды тела своего, плоть твоих сыновей и дочерей6.

Аналогичную картину представил в своей книге журналист Георгий Попов:

Внутри [изб] картина непередаваемого ужаса. Жалкие лачуги, полумертвые рядом с мертвецами! Зрелище жалкое и отталкивающее: в одном углу сидит грязная, страшная, напуганная фигура и грызет кусок кожи. Белки глаз жутко выделяются на фоне иссиня-черного тела. Взгляд странно бегающий. Едва ли в нем осталось что-то человеческое. На полу валяется полусгнивший труп собаки, рядом — еще теплые внутренности какого-то другого животного. В воздухе стоит зловоние. Для тех, кто заходил в эти лачуги, истории о матерях, убивающих своих детей, чтобы съесть их, не кажутся вымыслом. Я читал судебные протоколы, написанные местными писарями, где незатейливым языком деревенской бюрократии в лаконичных выражениях излагались очень тяжелые факты. Думаю, я могу утверждать, что в Уфимской губернии по крайней мере в одной деревне из пятидесяти есть каннибал. Крестьяне рассказывают об этих трагедиях без малейших эмоций. Еще один признак отчаяния, вызванного голодом: каннибалов не всегда строго наказывают, максимум — приговаривают к каторжным работам на уральских рудниках. Правда, нередко в таких случаях в официальных отчетах встречается фраза, которая многое объясняет: «...где они вскоре умерли»7.

Правительство могло возразить, что это откровенная антикоммунистическая пропаганда с целью распространения на Западе мнения: «коммунисты едят детей». Действительно, к этому образу часто прибегали в западной прессе в те годы, он стал ключевым элементом в нападках на советское общество8. Однако именно официальные источники сообщали о случаях каннибализма, в газетах того времени часто встречалась подобная информацию. Сорокин использовал в своей работе сообщения прессы начала 1920-х годов:

В Москве в 1920 году муж убил жену, варил из ее тела суп, делал жаркое, из ног — студень. Аналогичный же случай был в 1919 году (по сообщению П. Г. Вельского) в Минской губернии, где двое детей убили третьего и исподволь ели его. «В Бузулукском уезде, в селе Есиповка, одна крестьянка изрубила труп семилетней дочери и употребила его в пищу. В селе Андреевка голодающими съеден труп женщины. Трупы воруются из амбаров, ночью раскапываются могилы и вырываются трупы» (Красная газета. 1921. 31 декабря). «В Тагауровской волости (в Башкирии) башкир Ишбульда вместе с женой зарезали и съели труп 10-летней дочери. Немного погодя исчез и другой их ребенок. Такой же случай зарегистрирован в Стерлитамакском уезде» (Петроградская правда. 1922. 5 января). В Поволжье в 1921–1922 годы пришлось ставить патрули на кладбищах, откуда таскали трупы для еды, а сами сообщения об убийстве других людей для еды стали столь частыми, что нет надобности и возможности их выписывать (см. например: Петроградская правда. 1922, 10 февраля, 26 марта, 12 мая: Известия ЦИК. 1922. 29 января). Поистине, сходные причины порождают сходные следствия. (А еще говорят, что «история не повторяется»). […]

Благодаря любезности П. Г. Вельского мне удалось ознакомиться с делом № 1143 (2104) комиссии о несовершеннолетних, обвиняемых в общественно опасных действиях, от 25 июля 1918 года. Обвиняемые — Н. Г. Яковлев (11 лет) и А. Г. Яковлева (8 лет). Они убили двух своих братьев-близнецов в возрасте 1 года 8 месяцев. Мать — посудомойка лазарета, отец умер. В протоколе значится, что они сильно голодали. «9 июля мать, возвратясь из лазарета, ничего не принесла им. 10 июля мать ушла в лазарет, а Николай с сестрой стали сговариваться, чтобы убить братьев. Сестра стала настороже, а Николай взял палку и сначала убил Шуру, снес в лес и зарыл, а потом убил Васю, снес на то же место, руками выкопал вторую ямку и зарыл, зарыл плохо, ножки были видны, поэтому закрыл их тем черным, чем крышу закрывают». На вопрос: почему же он убил братьев, Николай ответил: «Рассердили они нас, надоели, нас из-за них не кормили». Эту мысль внушили ему отчасти со стороны. Некто Власенков, приходивший к его матери, «в беседе с Николаем часто говорил ему, что если Николаю и Анне живется плохо, если их плохо кормят, то только потому, что приходится кормить их младших братьев, если бы их не было, то Николая с сестрой кормили бы лучше». 9 июля произошло дальнейшее ухудшение питания, 10-го последовала реакция — убийство. Слабые тормоза удержать не могли.