Чтение онлайн

— Сегодня, — сказал он, — все мы, монахи и кающиеся, — братья во Христе. Помолимся за тех, кто рядом с нами рискует погибнуть в сражении.

Шарль слышал звуки боя, начавшегося немного позже около аббатства, но ничего не видел. Сначала, после нескольких минут затишья, раздался топот людей, ворвавшихся во двор, французов, так как один из них крикнул: «Все налево!» Из остальных его приказов Шарль расслышал только слово «рига». Это было строение, действительно расположенное во дворе, слева от ворот в крепостной стене. Потом раздался шум машины, на полной скорости въезжающей во двор, и сразу же чудовищный грохот взрывов, глухие удары. Затем Шарль понял, что за первой машиной последовала вторая и остановилась совсем рядом с церковью, так как слышались звуки выстрелов. Монахи продолжали петь псалмы, даже возвышая голоса, словно для того, чтобы перекрыть шум перестрелки, превратившейся в канонаду. Шарль был вне себя, ему хотелось крикнуть монахам, чтобы они замолчали. Он вытягивал шею, надеясь что-нибудь увидеть в проеме открытой двери. Но в поле его зрения ничего не происходило. Внезапно с грохотом обрушилась часть витража над дверью, а от взрыва снаряда посыпались песок, камни, щебенка. И сразу же раздался мощный взрыв, как раз за фасадом церкви: он потряс все здание, снова стали падать куски витража. Послышался треск, сильный запах гари начал распространяться по нефу, вслед за ним — черноватый дым. На этот раз монахи прервали пение псалмов. Приор поднялся, пошел открыть боковую дверь, выходившую в монастырь, потом вернулся и сел на скамью. Во дворе, чуть поодаль, не затихала перестрелка. Конечно, подумал Шарль, это между вторым орудием и французами, засевшими в риге. Он хорошо различал теперь выстрелы орудия и более сухие, менее мощные ответные удары. Потом он услышал, как орудие движется по двору, приближается к церкви, а затем удаляется от нее на большой скорости, не переставая стрелять. Ответные залпы вскоре смолкли. Тогда орудие прекратило стрельбу и вплотную приблизилось к церкви. Внезапно Шарль увидел в проеме двери, как оно направляется прямо к ним. Приблизившись и как бы вписавшись в проем, орудие, бронеавтомобиль, резко остановилось. Шарль увидел опускающийся ствол, направленный на них. Он успел только крикнуть «берегись» и броситься ничком. Первый залп полностью разрушил центральный витраж, который рухнул в нескольких метрах от хоров. Потом, после затишья, показавшегося ему бесконечным, второй залп попал в самую середину хоров. Растянувшись между своей скамьей и спинкой впереди стоявшей скамьи, он почувствовал, как его приподняло и одновременно с огромной силой ударило и прижало к земле головой и всем телом. Совсем рядом с собой он услышал стоны. Все еще распростертый на земле, он подождал несколько минут, осторожно выбираясь из-под обломков, которыми был засыпан. Писатель, сидевший через две скамьи от него, неподвижно лежал, уткнувшись лицом в землю. Шарль пополз в его направлении. Он тихо позвал: «Месье, месье». Никакого ответа. Шарль подполз ближе и попытался подвинуть, перевернуть его. Но сам он уже не осмеливался выпрямиться, хотя за первыми двумя взрывами нового не последовало. Более того, он услышал, что машина дает задний ход, удаляется и, кажется, даже выезжает со двора. Он подождал еще несколько минут, потом, встав на колени рядом с телом, сумел повернуть его немного на бок. Но то, что он увидел, так потрясло его, что у него не хватило сил продолжать, и тело безжизненно упало на землю.

Сколь бы трагично ни было то, что он увидел в следующие мгновения, ничто не потрясло его так, как это раздавленное, обезображенное, словно изрезанное ножом лицо. Так санитар на поле битвы, преодолев первое чувство ужаса, становится невосприимчивым к страшному зрелищу мучений, агонии и смерти. Два монаха были убиты, и позже, размышляя об этом, Шарль понял, что сидел как раз за ними (снаряд разорвался не совсем в центре хоров, а скорее с левой стороны, где он находился), и их тела защитили его и спасли от смерти. Приор, сидевший в том же ряду, но с краю от алтаря, был ранен осколком в ногу. Все остальные были невредимы. Во дворе бронеавтомобиль, в который попал, Шарль это видел, снаряд базуки, выстрелившей из риги, взорвался и горел. Весь его экипаж, очевидно, погиб в огне. Рига тоже пылала. Под ударами бронеавтомобиля обрушились целые куски стен. Но так как рига была отделена от остальных строений аббатства достаточно широким проходом, огонь не перекинулся на них, и, хотя в них и попало немало снарядов, они не слишком пострадали. Лишь через два дня, когда рига кончила гореть, монахи с помощью Шарля и садовника извлекли то, что осталось от трех обугленных трупов. Их оружие лежало рядом с ними, и Шарль узнал автоматы марки «Стэн», той самой, которая была и на оружии, сброшенном с самолета несколькими неделями раньше. Уходя, бойцы оставили одного из своих, тяжело раненного, посадив его у стены за соседним с ригой помещением, бывшей столярной мастерской. Его обнаружили только на следующий день. Так и не приходя в сознание, он умер на другую ночь в келье, куда его перенесли монахи. Это был еще совсем молодой человек. Никто его не знал, а в документах, очевидно фальшивых, было указано место рождения, отдаленное от этого района. Его похоронили в саду монастыря. Приора, после того как ему наложили жгут для остановки кровотечения, рано утром уложили на матрасе в двуколку, принадлежавшую аббатству, и садовник отвез его в городок в десяти километрах отсюда, где местный врач кое-как сделал ему операцию. Битва вокруг Сен-Л. была тогда в разгаре, и о том, чтобы вызвать «скорую помощь», не могло быть и речи.

Рана была не очень глубокой, операция, к счастью, прошла удачно, и через несколько дней приор смог вернуться в аббатство. В дни, предшествовавшие освобождению Сен-Л. и соседней области, монахи жили в страхе, что немцы предпримут карательную экспедицию и вернутся в Сизен мстить. Они долго думали, что лучше — покинуть аббатство и ждать в лесу окончания боев либо остаться, и в конце концов избрали второе, решив, что, если, несмотря ни на что, немцы найдут их в лесу, это будет доказательством их вины, а оставшись на месте, они лучше продемонстрируют свою невиновность. Эта дискуссия — а Шарлю никогда раньше не доводилось присутствовать при споре между монахами — вывела его из себя, потому что в его теперешнем состоянии духа «благоразумие» принятого решения казалось ему просто трусостью. Ему же хотелось остаться в этих местах и восстановить в лесу связь с участниками Сопротивления. Но и на этот раз пришлось смириться. Однако немцы не вернулись. Сен-Л. был освобожден, и вскоре Шарлю представился выбор вернуться туда или отправиться в Ла-Виль-Элу.

Еще на повороте, за перекрестком, куда выходит дорога на Гоэлло, по которой он возвращается к себе, Шарль видит крытый брезентом грузовик американской армии, какие он уже встречал раньше. Он видит также американского солдата, который словно часовой стоит перед оградой. Действительно, это часовой. Куда вы идете? Кто вы? Игра возобновляется. Но теперь Шарлю уже не страшно. Он вопит: “This is my house”. Солдат — негр. Он смеется, обнажая огромные белые зубы, хлопает его по плечу, хочет дать ему пластинку жевательной резинки. Шарль отказывается, кричит, показывает свое удостоверение, фамилию, адрес. Ла Виль Элу, Ла Виль Элу! Конечно, это он, у себя. Поколебавшись, солдат пропускает, обыскав Шарля и его мешок. Шарль устремляется на велосипеде по аллее. Все деревья на месте. Слава Богу, они ничего не срубили. Поднявшись по лужайке, он видит дом, останавливается. Сердце у него колотится. Слезы подступают к глазам. Он долго смотрит на дом. Дом цел и, кажется, не повреждён. Ставни открыты. У подъезда все те же, крытые брезентом грузовики. Посреди лужайки — нацеленные в небо два зенитных орудия без артиллеристов. Слева, перед служебными постройками, стоят другие грузовики. Есть и открытые машины, на больших колесах. Одна из них трогается с места, проезжает перед подъездом, огибает лужайку, подъезжает к нему. Водитель резко тормозит, заметив его. Это тоже негр. Но рядом с ним сидит белый. Он зовет Шарля, тот подходит. Новый допрос. Белый более подозрителен. Шарль понимает английский лучше, чем немецкий. В конце концов американец приказывает шоферу повернуть назад, а Шарлю — идти впереди. Перед домом объяснение возобновляется, но есть переводчик, Шарль рассказывает. Вокруг него собрались негры, белые, сержанты, простые солдаты, безо всякой субординации. Все потрясены, со всех сторон раздаются восхищенные восклицания: “Fantastic!”, “Incredible!”, “Boy, gee!” Рассказ окончен; его поздравляют, похлопывают. Огромный солдат, белый, поднимает его себе на плечи и торжественно уносит, взбирается на крыльцо и ставит в большом вестибюле. Вот он и вернулся. Шарль представлял себе это совсем иначе: уединение, грусть, сосредоточенность, неторопливость. А теперь ему придется обходить дом с целой толпой людей, быть гидом, объяснять: здесь большая гостиная, здесь — малая, здесь папин кабинет, здесь столовая. Даже беглого взгляда довольно, чтобы увидеть, в каком плачевном состоянии дом, гораздо худшем, чем он предполагал. Воспоминания обступают его, но он должен оставить их при себе. Ему хочется взять метлу, выгнать всех этих чужаков. Мысль о том, чтобы войти с ними в комнаты, невыносима. Он оборачивается к сопровождающему его офицеру, спрашивает, долго ли американцы намерены оставаться в доме. Другой хохочет: “Ask Rommel”.

Шарль ушел, не поднимаясь на жилой этаж. Ему сказали, что туда, где живут солдаты, бойцы, гражданским входить запрещено, даже если они и у себя дома. В служебном помещении жилье Эжена не занято. Когда пришли американцы, все было пусто. “Nobody. Nobody, nobody, — ушел, повторяя, Шарль, — niemand, niemand”. Никого. В конюшне стойла были пусты. А лошадь — это кто-нибудь? Nobody. Никого. Даже трупа. Здесь нет даже трупов. Здесь нет ничего. Nichts. Nothing. Запущенный сад. И Эжен тоже не вернулся. А Жан? Шарль вдруг отдает себе отчет, что он уже Бог весть с каких пор не думал о Жане. Последнее время Жан жил не в доме своих родителей, а в комнате над конюшней, которую отец Шарля велел устроить для него. Одна и та же лестница вела в комнату Жана и в то помещение, где складывали солому. Лестница на прежнем месте. Шарль поднимается. Соломы нет. На чердаке пахнет затхлостью. Слуховое окно, должно быть, не открывали целую вечность. Под крышей, раскаленной июльским солнцем, удушливая жара. В глубине открыта дверь в комнату Жана. Шарль заходит туда. Он видит кровать, скорее матрац, на который положен соломенный тюфяк, стол, стул, маленький шкаф. Все пусто, ящики пусты. На перегородке отрывной календарь. Внизу каждой страницы каламбур, шутка. На последней странице стоит дата — 1 февраля 1943. Шарль идет в парк. По дороге открывает калитку, ведущую на огород. Там тоже все разорено. Ни бордюров, ни грядок больше нет. Сорняки, неизвестно откуда взявшиеся колючие кустарники, плющ на стенах. Запустение, как и повсюду. Из лачуги садовника исчезли инструменты. Их, конечно, украли. Возвращаясь, он взглянул на крыши служебных помещений. Во многих местах нет шифера, никто не занимался ремонтом. Сквозь крыши конюшен даже виден остов здания. Как быстро все приходит в упадок! По лесу он идет быстро. Но тропинки начинают исчезать. Еще год-два — и они совсем пропадут. На земле много сухих деревьев. Обычно засохшие деревья вывозили зимой. Обычно, обычно. Обычного больше нет. Пруд. Природа, несмотря ни на что, не так быстро меняется. Вода даже чистая. Но на другом берегу Шарль замечает посреди луга мужчину, лежащего на женщине. Он слышит смех женщины. Кощунство. При его приближении водяная курочка перебегает с одного берега на другой. Он поднимается к дому по большому лугу. Ошеломленный, обнаруживает на южной башне американский флаг. Рядом даже нет французского флага. Он им скажет, чтобы его вывесили. Наверное, их, американцев, забавляет это подобие замка-крепости; у них такого нет. Христофор Колумб — это было после крепостей. Когда мама вернется, пусть она снова рассадит повсюду цветы. Как раньше... Как раньше...

Вечером все-таки пришлось покинуть Ла-Виль-Элу. Американский штаб, как бы гостеприимен он ни был, не мог оставить у себя Шарля, но один из офицеров погрузил его с велосипедом в “command-car” и довез до Сизена. Шарль тотчас же отправился к отцу-приору. Оба согласились, что оставаться далее в аббатстве не имеет смысла. Было необходимо восстановить связь с Сен-Л., домом тети Анриетты, Луи, коллежем, аббатом Ро, если он был там. Но чего более всего желал Шарль, так это снова обосноваться в Ла-Виль-Элу, как только американцы оттуда уедут. Отец-приор не возражал. Даже не думая о той помощи, которую Шарль мог бы оказать, приор с удовольствием предложил бы ему провести в аббатстве еще несколько недель, остававшихся до начала учебного года. Однако приор прекрасно понимал, что не это нужно Шарлю. С уходом немцев в душе Шарля, не знавшей ни минуты покоя за те полтора года, что прошли со дня ареста родителей, образовалась пустота.

«Что я теперь буду делать? — спрашивал себя Шарль, стоя у окна кабинета приора, того самого окна, из которого он увидел когда-то, как этот славный человек, папаша Лориу, скрылся на велосипеде в лесу. — Война будет продолжаться в другом месте, а я? Для чего я теперь нужен? Я не могу пойти в армию. Они не берут никого моложе восемнадцати лет. Еще два с половиной года. Это слишком долго. Война кончится».

Из окна виднелся обгоревший гараж. Он обернулся.

— Отец мой, вы что-нибудь знаете о папаше Лориу?

«Отец», «папаша» — называл Шарль обоих этих людей, слова эти будили нежность в его душе, и на священника как бы распространялась та непринужденность, с которой он общался с крестьянином, а на крестьянина — то почтение, которое он питал к священнику.

— Нет. Он, должно быть, в маки. Насколько я его знаю, он так быстро не сложит оружие.

— Счастливый, — сказал задумчиво Шарль, снова поворачиваясь к окну.

Обгоревший остов немецкого танка по-прежнему оставался посреди двора и привлекал к аббатству раздражавшее приора внимание. Несколько раз обращался он в муниципалитет с просьбой убрать танк. Но безуспешно. Шарль думал, что скоро наступит осень, потом — зима. Жизнь в аббатстве будет еще тяжелее, чем раньше. «Милостью Божией», — сказал приор. А он? Достаточно ли будет, чтобы заполнить его жизнь, снова спокойно поселиться в доме тети Анриетты, снова ходить в коллеж? Ему даже не нужно будет больше жить в интернате. А ожидание? Ждать, когда родители вернутся... или не вернутся.

Он снова резко повернулся:

— Как вы думаете, Отец мой, вернутся мои родители? — Вопрос был идиотским. И Шарль это знал. Не дожидаясь ответа, он добавил:

— Я не верю. Что-то говорит мне, что я останусь один. Как вы думаете?

Вместо ответа приор предложил Шарлю сесть.

— Надо дождаться конца войны, Шарль, вы это знаете. Ответ будет только тогда. А война еще не выиграна. Много будет тогда ответов, ответов на множество вопросов. На личные вопросы, как те, что задаете вы, так и те, что задают миллионы мужчин и женщин во всем мире. Эта война — мировая, а мы — только маленький уголок планеты. Вся Европа погружена в страдания, и добрая часть Азии тоже. Всюду есть мужчины, женщины, дети, они ждут известий о своих близких, они надеются. Вы не одиноки в огромном сообществе ждущих и надеющихся. Такие, как я, могут лишь молиться за это сообщество.

Эта война не должна была бы стать вашей. Она ею стала. Вы оказались к ней ближе, чем молодые люди вашего возраста, по крайней мере ближе, чем многие из них. Я. монах, у меня нет иной цели, кроме служения Богу и Христу, но я хочу сказать вам нечто, что, быть может, удивит вас. Эта война, чудовищная, страшная, абсурдная, эта преступная, безумная, худшая, чем все предшествующие, война, не может оставаться бессмысленной, она должна обрести смысл. Абсурд не должен вести к абсурду. Надо построить новый мир.

Приор замолчал. Наступила ночь. Шарль знал, что до часа, когда монахи собираются на последнюю молитву, оставалось еще немного времени. Слегка дрожащей рукой приор зажег свечу, поставленную на бюро. Была ли эта дрожь результатом ранения? Но он снова заговорил:

— Вот что я вам хочу сказать. Может быть, эта война будет полезна, если она позволит понять, что плохо в нашем мире, если она озарит взоры и души. Я не из тех, кто думает, что Господь посылает людям испытания, бедствия или победы, чтобы наказать или вознаградить их. Мой Бог — не бог Израиля. Мой Бог дал свободу своему народу. И если тот злоупотребляет ею, Бог страждет. Но Он не вмешивается. Сами воюющие должны найти смысл в своей войне. В этом их долг. Выполнение долга — великое дело.