Чтение онлайн

— То, что она рассказала своему брату, еще не значит, что она выдала мужа, — сказал Шарль.

— Подождите. Вы ведь не все знаете, потому что никто об этом не говорит. И в газетах об этом тоже не пишут. Еще бы, инспектор полиции убит своей сестрой!

— Убит своей сестрой... — с недоверием повторил Шарль.

— Да, месье Шарль, вот так закончилась эта история. Через два дня после ареста Мари Анжа Жозефина застрелила своего брата, пока тот спал, из его же револьвера, ведь он, как полицейский, имел право на ношение оружия. Затем она исчезла, и только через неделю нашли ее тело, выброшенное морем на пляж. А в это время ее дочь Мадлена получила от нее письмо, полное здравого смысла и достоинства. Она во всем обвиняла только себя, говорила, что только она виновата, в приступе гнева рассказав брату о муже. Когда же она поняла, что муж арестован из-за нее, то не смогла этого вынести. Она не просит никакого прощения. Она совершила зло, и сама не может себе простить этого. Поэтому, вслед за сыном, найдет гибель в море.

В конюшне наступила тишина. Шарль, не в силах пошевелиться, продолжал сидеть в темноте. Луи снова закурил, взял удила и опять принялся их начищать.

— Хотел бы я знать, — наконец выговорил Шарль, — кто мог предать моих родителей, — и вышел.

Было еще совсем светло. Во дворе, засыпанном опавшими листьями с соседних каштанов, было спокойно. Над маленьким бассейном, откуда вытекала тонкая струйка воды, летали птицы. Шарль подошел, подставил под струю сложенные лодочкой ладони и, наклонившись, стал медленно пить холодную воду.

Тетя Анриетта спит. Ее лицо стало еще бледнее, если только это возможно. Оно кажется почти таким же белым, как простыни. Глаза у нее закрыты. «Ты спишь, тетя Анриетта?» — Шарль склонился над ней, прислушиваясь к немного хриплому дыханию, вырывающемуся из полуоткрытых губ. Черты лица ее неподвижны. Только изредка вздрагивает очень выпуклое правое веко. Она спит или без сознания? Где сейчас душа тети Анриетты? «Кровоизлияние в мозг», — сказали врачи. Шарль слегка прикасается губами к ее прохладному, почти холодному лбу. Что он скрывает? Неужели там не осталось ни одной мысли, ни одного воспоминания? Тетя Анриетта, вы когда-нибудь вернетесь к самой себе? К нам? Ко мне? Ко мне, к вашему маленькому Шарлю, который вас так любит, который сейчас тут около вас, к единственному и последнему, кто у вас остался?

Шарль выпрямился. Он не хочет уходить, он хочет остаться около тети Анриетты, хочет провести около нее ночь, как эта молчаливая монахиня, которая, склонившись под своим черным с белой каймой капюшоном, читает молитвы, сидя с другой стороны кровати, и ему видно только, как ее руки медленно перебирают четки. Он оборачивается, берет один из стульев, стоящих вокруг круглого стола посередине комнаты, и садится около постели. Ему хорошо в этой тишине; и, хотя он не знает, что она сулит, ему не страшно. Может быть, тетя Анриетта не проснется никогда, и сон незаметно перейдет в смерть. Requiem aeternam. Вечный покой. Во время мессы Шарль часто открывает молитвенник на заупокойной службе и читает псалмы. Ему нравится церковная латынь. Он наклоняется над ночным столиком и видит толстый молитвенник тети Анриетты, тот, который она всегда брала с собой в церковь, в переплете из коричневой кожи, с семейным гербом и серебряной застежкой. Но он никогда раньше не открывал его. Сколько картин! Картины похорон, первого причастия, крестин. Шарль погружается в чтение. Большинство имен ему знакомо, но иногда он путается в родственных связях. Вот Пьер де Ла Виль Элу, умерший в 1887 году, со своей аккуратно подстриженной бородой. Кажется, приходится двоюродным братом его деду? Умер в двадцать шесть лет. Но от чего? А это Шарлотта де Лонжеваль, с косами, уложенными вокруг головы, скончавшаяся в 1897 году в возрасте восьмидесяти шести лет. Значит, она родилась при Наполеоне.

А это бабушка, ее-то Шарль хорошо знает, и ее имя есть в его молитвеннике. Она умерла в самом начале войны. Иногда тетя записывала кучу имен на одну дату. А вот картины первого причастия в местной церкви, часто очень старомодные картины: дети, подняв глаза к небу, стоят на коленях перед священником, который держит над ними Святые дары. Христос с задумчивым взором, окруженный детьми, сверкающие чаши, трубящие ангелы. Следующие имена Шарлю почти все знакомы, это — жители деревни, и если судить по датам, то они почти одного возраста с тетей Анриеттой. Но есть еще и ее подруги по пансиону в Сакре-Кёр де Сен-Л. Шарль знает, что тетя Анриетта родилась в 1868 году. Вот некая Бонн де Керуадек, написавшая над своим изображением: «Моей дорогой Анриетточке на память о том неповторимом дне, когда мы, стоя рядом, впервые причастились тела Господня». Шарль находит эту девочку немного восторженной. 10 мая 1879 года. 1879 год, кто был тогда президентом? Шарль не знает. И вдруг, перевернув страницу, он читает: Эрве де Ла Виль Элу, и понимает, что речь идет о его отце. 3 июня 1907 года. Его отцу было тогда одиннадцать лет. Это было за семь лет до мировой войны. Пальцем левой руки Шарль заложил страницу молитвенника, а правой вытащил картинку, чтобы лучше рассмотреть ее. В обрамлении из гирлянды переплетенных лилий женское лицо, вероятно Богоматерь, улыбается, слегка склонив голову, и, придерживая изящной рукой на груди покрывало, сосредоточенно молится, опустив глаза. “Magnificat Anima Меа Dominum”. Дом Буасс-Лебель, 29, улица Сен-Сюльпис, Париж. А это Ла-Виль-Элу, бывшая комната бабушки, где все осталось неизменным со дня ее смерти, где картины и фотографии по-прежнему висят на своих местах. Шарль помнил, что на обитой кретоном стене, где между двумя окнами, выходившими на лужайку, располагалось целое собрание, огромное и восхитительное, дорогих и близких тете Анриетте людей, с каждым из которых ее связывали только ей одной ведомые нити памяти, любви, нежности, сердечного тепла и преданности, он часто разглядывал фотографию отца, идущего к первому причастию в «костюме итонца»: черная открытая курточка с шелковыми отворотами, из-под которой виднелся белый, слегка отдающий в желтизну фланелевый жилет, брюки из той же фланели, белый галстук и твердый воротничок с закругленными уголками, черные лаковые ботинки, на левой руке повязка из светлого шелка, руки в перчатках держат новенький молитвенник, задумчивый взгляд, серьезное лицо, на котором нет и тени улыбки, светлые вьющиеся волосы.

Тетя Анриетта пошевелилась. Монахиня поднимает глаза от молитвенника и внимательно смотрит на лицо, в котором она ищет те же знаки, что и Шарль. У Шарля внезапно возникает симпатия к этой женщине, которая, сидя с другой стороны кровати, также пытается понять, что значит это короткое с присвистом дыхание, вырывающееся из приоткрытого рта, эта нервно вздрагивающая верхняя губа, а теперь вот правая рука с потемневшими ногтями, которая поднимается к груди и сжимается. Голова яростно мечется справа налево, но глаза по-прежнему закрыты. И Шарль предпочитает, чтобы она их не открывала: ему страшно, что тетя Анриетта его не узнает, он боится пустого, невидящего взгляда. Он не решается говорить с монахиней, расспрашивать ее, боясь помешать тете Анриетте вести эту борьбу с самой собой и вернуться к этому миру, потому что он не знает, возможен ли этот возврат и излечима ли еще снедающая ее болезнь. Он думает о душе. Недавно они с аббатом Ро и несколькими товарищами целый вечер говорили о душе. Аббат умеет устраивать такие дискуссии. И Шарль с удивлением обнаружил, что он очутился среди тех немногих, кто решительно объявил о своей вере в существование души. Большинство же, за исключением двух или трех, твердо заявивших, что не верят, колебалось. Он же все время находил новые аргументы. И сейчас они снова приходили ему на ум. Ему было совершенно ясно, что, если дыхание тети Анриетты остановится, если ее сердце перестанет биться, если сейчас, у него на глазах ее руки разожмутся и тело окаменеет, все равно тетя Анриетта не умрет. Она умрет для земли, для него, для других, но она не умрет для себя, для Бога. Эти мысли рождались у Шарля как бы сами собой и складывались в слова. Он смотрел на тетю Анриетту и думал: «Вот ее тело. Оно еще живет. Через мгновенье оно может умереть. Но у нее ведь есть душа, мне не видимая». Он не чувствовал никакой тревоги: смерть не может отнять все.

Смерть не пришла за тетей Анриеттой ни в этот день, ни в последующие. Она даже, кажется, начала поправляться. Когда Шарль пришел в воскресенье из коллежа, она сидела, прислонившись к подушкам, в кружевном чепчике и с ажурной шалью на плечах, глядя широко открытыми глазами, и улыбалась. Шарль был поражен той добротой, которая светилась в ее улыбке. Но взгляд был неподвижным, дыхание хриплым, и главное, тетя Анриетта не говорила. И тут Шарль окончательно понял, что тетя Анриетта уйдет от него. Он вглядывался в неподвижное лицо, мучительно пытаясь понять, узнаёт ли она его. Потом, не выдержав, наклонился, поцеловал ее в лоб и, не оборачиваясь, вышел из комнаты.

Была среда, когда он скова увидел тетю Анриетту. Аббат Ро послал за ним в полдень, когда кончились занятия. «Она умерла ночью, без мучений», — сказал Луи. В комнате с задернутыми шторами, уже полной народа, Шарль едва мог рассмотреть освещенное одной свечой лицо тети Анриетты. Ему хотелось в последний раз побыть с ней одному. Но нельзя же было выгнать всех этих людей, дядю Робера, тетю Жанну, мадам Керован и других женщин, которые входили, крестились, обмакивали веточку букса в святую воду и отходили в полумрак, где вещи и люди теряли свои очертания. У него не было желания ни молиться, ни тем более плакать. Он не хотел ни целовать тетю Анриетту в лоб, ни кропить ее тело святой водой. Он стоял, стараясь никого не замечать, вглядываясь в это навсегда закрывшееся лицо, а потом улыбнулся ему долгой-долгой улыбкой.

Дни, последовавшие за смертью тети Анриетты, были тягостными для Шарля. Он оказался в окружении посторонних людей, почти не знакомых ему дядюшек, тетушек, нотариусов, собравшихся на семейный совет. Он, конечно, понимал, что ситуация, будучи совершенно ясной, так как тетя Анриетта сделала его своим единственным наследником, оказалась тем не менее сложной: он был несовершеннолетний, а родителей не было, и никто даже не знал, живы ли они. Но ему не нужно было никого, ничьих советов, ничьей опеки. Больше всего он боялся, что в доме тети Анриетты, который по закону становился его домом, поселится какая-нибудь родственница, с тем чтобы якобы заниматься им и составлять ему компанию в выходные дни. Ему удалось отбить атаку дяди Робера, который хотел увезти его к себе в Н., на другой конец провинции, обещая поместить в лучший коллеж города и соблазняя тем, что его двоюродные братья, одного с ним возраста, будут ему прекрасными товарищами. Шарль не испытывал ни малейшей симпатии к вышеупомянутым братьям, считал их недотепами, а к тому же их взгляды на многие вещи существенно различались. Мать, между прочим, всегда пренебрежительно называла их балбесами дяди Робера, что приводило Шарля в восторг. Чтобы отстоять свое владение, а главное — свою свободу, Шарль заявил родственникам, чья доброта казалась ему несколько подозрительной, что Луи и Мари ему как родные, что коллеж для него — второй дом, а аббат Ро — больше, чем учитель и даже духовник. Но несмотря на его усилия, тетя Сюзанна оставалась почти месяц в Сен-Л., чтобы следить за Шарлем. Потом, убедившись, что все идет так, как говорил ее племянник, и скучая в этом городе, где у нее почти не было знакомых, она незадолго до Рождества вернулась в Париж, заставив Шарля дать обещание, что он приедет к ней, если станет скучать во время каникул. Но мысль, что он может скучать, даже не приходила Шарлю в голову.

В течение всей этой зимы, наполненной разговорами о том, что весной может наконец произойти долгожданная высадка союзников, Шарль жил двойной и даже тройной жизнью, состоящей из коллежа, дома и тех контактов, для которых аббат Ро продолжал его использовать.

В коллеже Шарль слыл нелюдимом. Товарищи уважали его за физическую силу и, зная его горячий нрав, опасались получить трепку. Но в гораздо большей степени они уважали его за своеобразие, выражавшееся не в блеске ума или необычности поведения, а в какой-то особой серьезности, проявлявшейся не на занятиях, а в его словах, за которыми стояли неведомые им чувства и опыт. Но Шарль нечасто вмешивался в разговоры, а лишь тогда, когда его волновала тема или какое-нибудь замечание он считал заслуживающим ответа, когда какой-нибудь инцидент требовал вмешательства.

Шутки его не привлекали, и порой казалось, что он их не понимает, так как он хранил молчание, когда все хохотали. Столь свойственное подросткам желание блеснуть в разговоре было ему чуждо, и его равнодушие, принимаемое за высокомерие, выводило из себя товарищей. Однако, когда он считал это нужным, он решительно нарушал свое молчание, и каждому сразу становилось ясно, что он думает. Он никогда не стремился поразить или удивить, и тем не менее удивлял.

Как-то раз за ужином они заспорили о том, кто был самым великим в истории человечества. Один говорил, что Наполеон, другой — Сократ, третий — Александр, а Шарль, когда подошла его очередь, заявил: «Ну конечно же, Христос». И хотя по правилам игры каждый мог выдвинуть аргумент против, чтобы потом жюри, состоящее из всех участников, могло принять решение, возразил ему только один: «Но ведь это был не совсем человек, так как он был еще и Богом». На что Шарль ответил: «Но он был велик именно тогда, когда не был Богом, когда он страдал, молился, терзался страхом и одиночеством». Они пытались продолжить, выясняя, кто был самым великим человеком, но никому ничего больше не приходило на ум. Шарль поднял голову и обвел всех взглядом. «Вы должны были бы понимать, — сказал он им, — что в поражении больше величия, чем в победе».