Чтение онлайн

Вечером он пришел к аббату Ро. Тот сразу понял, к чему он клонит.

— Ясно, ты не хочешь ехать к дяде. Но если ты останешься здесь, они на тебя обидятся, а ты ведь не хочешь с ними ссориться.

— Да мне все равно, — сказал Шарль. — Но конечно, не стоит обижать их. Они всегда были милы со мной. Может быть, даже слишком, — добавил он со смехом.

Аббат любил, когда Шарль смеялся, тем более что с ним это случалось нечасто.

— Так, стало быть, ты хочешь, чтобы я нашел тебе какое-нибудь пристанище, не тут и не там, — сказал аббат, тоже смеясь.

— Именно!

В тот вечер аббат ничего ему больше не сказал, но обещал подумать. Однако, уходя, он заметил:

— Ты прав, что хочешь как следует распорядиться пасхальными каникулами, потому что Бог знает, что может случиться.

Через несколько дней Шарль снова пришел в комнату аббата. Он был удивлен происшедшими тут изменениями. Комната, обычно заваленная книгами и журналами, лежащими на стульях и прямо на полу, была приведена в порядок. Письменный стол, на котором не было ни бумажки, стал похож на обеденный. Книги на этажерке стояли в ряд, словно солдаты на параде.

— Да, — сказал аббат, — пока что я покончил с книгами. Я даже хотел все продать. Но у меня не хватило мужества расстаться с ними навсегда. Я их отправил на покой, все, кроме одной. — И он показал Шарлю книгу, которую держал в руке, когда тот вошел. — Библия и Евангелие. Старый и Новый Завет. Я давно уже их не перечитывал. А время от времени к ним обязательно надо возвращаться. И сейчас как раз то самое время.

— Почему? — спросил Шарль. — Почему?

Аббат на мгновенье задумался, положив книгу на грубую шерсть коричневой рясы, закрывавшей его колени. Шарль видел, что аббат собирается с мыслями, чтобы ответить ему, что он хочет найти лучший ответ, на какой только способен, что он ищет этот ответ в глубине своей души, чтобы подарить его Шарлю, и тот уже за это был ему благодарен.

— Потому, — заговорил аббат, глядя на него, и Шарль без страха встретил его взгляд, — что, когда все уже, кажется, потеряно, все может быть выиграно. Именно в такие моменты, Шарль, важно знать, что выиграно. Именно в такие моменты необходимо знать, что является главным. И главное находится здесь. — Он поднес книгу к лицу Шарля. — Здесь, — повторил он. — А решающий момент приближается, я это чувствую. Я хочу быть к нему готовым. Возможно, завтра все будет разрушено, уничтожено на долгие, долгие годы. Но главное может быть спасено. Чем страшнее будет испытание, чем ближе будем мы к краю пропасти, тем больше будет шансов на спасение. И я не хочу быть застигнутым врасплох. Если то, о чем я думаю, истинно, то момент этот близок. Но я позвал тебя не для того, чтобы говорить о себе. Однако, прежде чем сказать то, что я должен тебе сказать, я хочу еще добавить: само собой разумеется, что мое положение священника и учителя обязывает меня думать о каждом из вас и стараться в меру своих сил помочь каждому. Моя дверь открыта для всех вас. И если ты переступал порог моей комнаты чаще, чем другие, то только потому, что ты сам этого хотел.

Шарль слушал, пытаясь уловить ход мыслей аббата.

— Я часто спрашивал себя, правильно ли я поступаю. Имел ли я право увлекать тебя на тот путь, на который ты теперь вступил, подвергать тебя такому риску, пользоваться твоим доверием? Я знаю, что на эти вопросы ты ответишь: конечно! Но я задаю их не тебе, а себе. И чем острее я чувствую приближение подлинных испытаний, тем менее очевидным представляется мне этот ответ. Я сказал, что сейчас решается не только наша судьба, но и судьба многих поколений. В этом, конечно, есть некоторое преувеличение со стороны человека, уже прожившего значительную часть жизни. В твоем возрасте, даже если случается худшее, все равно кажется, что по ту сторону худшего все-таки еще есть будущее.

Аббат замолчал, потом заговорил снова.

— И может быть, если худшему суждено случиться, было бы даже предпочтительнее, чтобы ты, еще такой юный, не знал лучшего. Но вернемся к твоим пасхальным каникулам. Сначала я хотел предложить тебе пойти работать на ферму. Но в это время года там особенно нечего делать, и ты только зря потеряешь время. Да и кроме того, ты вырос в деревне и вряд ли узнаешь там что-нибудь новое. И вот что я придумал. Ты бы не хотел отправиться в аббатство Сизен?

Лицо Шарля осветилось улыбкой.

— Я написал отцу-приору. Он готов принять тебя. Ну как?

Шарль утвердительно кивнул головой.

— Хорошо, — сказал аббат. — Твое решение меня не удивляет. Но я ставлю тебе одно условие. Ты, конечно, знаешь Сизен, так как это недалеко от твоего дома. Так вот, я тебя настоятельно прошу не ездить ни в Ла-Виль-Элу, ни в его окрестности.

— А у меня и нет ни малейшего желания. Я вернусь туда только после ухода немцев.

— Вот и прекрасно. Незачем напрасно себя мучить.

Решение провести каникулы в аббатстве Сизен по совету аббата Ро и с согласия отца-приора не могло вызвать подозрения или обидеть дядю Робера. И месяц спустя Шарль в Вербное воскресенье после заутрени взял рюкзак, в который Луи и Мари положили все, что только можно было найти в это голодное время, и, сев на велосипед, отправился в путь. Было прохладно. Небо высокое и ясное. Деревья начинали покрываться почками, поля зеленели. Шарль, словно птица, вырвавшаяся из клетки, наслаждался этим светом, простором, полями, деревнями, селениями, через которые он проезжал, ни о чем не думая, просто вглядываясь в людей и предметы. Утро прошло незаметно. Обедать он устроился на нежной траве залитого солнцем луга на берегу пруда. Его совсем не тяготило одиночество. Ведь ему недавно исполнилось уже пятнадцать лет!

Он прибыл в аббатство около семи часов вечера, хотя рассчитывал приехать раньше. Последние километры дороги были тяжелыми. Асфальт кончился. Разбитая каменистая дорога шла круто вверх. Темнело, и лес по обеим сторонам дороги казался сплошной непроницаемой стеной. Однако с вершины холма перед ним снова открылся широкий простор, и там, где серые сумерки еще освещались розовым сиянием причудливых облаков, он успел разглядеть за голыми полями, за новыми рядами деревьев еще поблескивающие в последних солнечных лучах высокие черепичные крыши.

Аллея вела к длинному низкому зданию с готическими окнами, разделенными небольшими каменными колонками. Тишина. Ни огонька, ни звука. Прислонив велосипед к стене, Шарль подошел к деревянной двери и дернул за веревку колокола. Ему открыл монах в коричневой рясе с капюшоном.

— Мы вас ждали раньше, — сказал он, когда Шарль назвал себя. Но в его тоне не было упрека. По темным холодным коридорам он проводил Шарля в его келью. Шарль положил рюкзак на кровать и последовал за своим проводником в церковь.

Огромная торжественная церковь цистерцианского монастыря с ее величественным каменным сводом, подобная боевому кораблю в океане веры, была восстановлена камень за камнем. Недавно была закончена ее воздушная несущая конструкций, напоминающая перевернутый корпус корабля. Витражи уже были установлены. Для завершения работ оставалось лишь выстелить гранитными плитами пол.

Когда Шарль вошел в церковь, монахи пели григорианские псалмы. Он сел на скамью у двери. Лица были скрыты клобуками, и он видел только руки, державшие молитвенники перед глазами. Иногда голоса замолкали, руки опускались, а клобуки казались еще более таинственными. Затем пение возобновлялось, молитвенники вновь извлекались из рукавов их грубых шерстяных ряс, и Шарль опять отдавался во власть музыки. О! Сколько раз случалось ему вот так, в любое время дня, а скорее ночи, вставать для полуночной мессы, приходить, дрожащему со сна, и, забившись в свой угол, слушать пение. И вот теперь он, не знавший иной музыки, кроме той, что играл органист во время воскресного богослужения, и звука рога во время охоты, слушал как откровение это неземное пение.

Приор, как и остальные монахи, сидел на первой скамье справа от алтаря. От всех прочих он отличался лишь тем, что первый вставал по окончании службы, а остальные ждали, пока он выйдет из церкви, как бы желая оставить его наедине с его размышлениями. Голос у него был несильный, но отличался какой-то особенной теплотой. Другому он мог бы показаться сухим. Но для Шарля, который уже достаточно знал латынь, чтобы кое-что понимать, он обладал тем достоинством, что звучал всегда одинаково ровно и внятно, слова не сливались в монотонное бормотание, а образовывали единую и понятную речь.