Чтение онлайн

Ральф: [И куда, черт подери, он девался?]

[Вон туда, Ральф, видишь?]

Она указывала на то, что было главной линией до 1963 года, единственной – до 1983-го, а теперь превратилось в заросшие ржавые рельсы, ведущие в никуда. Даже шпал почти не осталось – их сожгли в полуночных кострах либо местные бомжи, либо бродяги по пути к картофельным полям округа Арустук или яблочным садам и рыбным угодьям Мэритайма. На одной из немногих уцелевших шпал Ральф разглядел брызги розовой слизи. Они выглядели свежее, чем те, по которым они вышли на Нейболт-стрит.

Он посмотрел на следы, терявшиеся в сорняках, и попытался прикинуть маршрут. Если ему не изменяла память, эта линия огибала муниципальную площадку для гольфа по пути к… ну, в общем, в западную часть города. Ральф подумал, что эта линия должна проходить возле аэропорта, где на площадке для пикников Фэй Чапин, может быть, прямо сейчас размышлял над сеткой грядущего шахматного турнира.

Это одна большая петля, подумал он. Она затягивает нас уже три дня, но мне кажется, что в конце мы вернемся туда, откуда все началось… не в Рай, а на Харрис-авеню.

– Эй вы, ребята? Как делишки, а?

Ральфу показалось, что он узнал этот голос – то есть не то чтобы это был кто-то знакомый, но этот голос он слышал раньше, причем недавно. И этого мужика он уже где-то видел. Он стоял у них за спиной, в том месте, где Нейболт-стрит вливалась в площадку перед депо. На вид ему было лет пятьдесят, но Ральфу казалось, что на самом деле он лет на семь – десять моложе. Он был в мягкой рубашке и старых потрепанных джинсах. Его аура была зеленой, как бутылка пива «Святой Патрик». И тут Ральф вспомнил: это тот самый пьянчужка, который приставал к ним с Биллом в парке в тот день, когда Макговерн горевал о Бобе Полхерсте… который, как оказалось, пережил его. Иногда жизнь бывает забавнее, чем шуточки Гаучо Маркса.

На Ральфа вдруг накатило странное ощущение неотвратимости и вместе с ним – интуитивное понимание тех сил, которые их теперь окружали. Ральф вполне мог бы без них обойтись. И не важно, что это были за силы – добрые или злые, Предопределенность или Случайность; они были неодолимы, и только это имело значение, и все, что Клото с Лахесисом им говорили о свободе выбора, перед лицом этих сил превращалось в насмешку. Ральф чувствовал себя так, как будто они с Луизой были привязаны к спицам гигантского колеса – колеса, которое вновь и вновь возвращало их назад, хотя при этом неотвратимо несло их все дальше и дальше в глубь этого кошмарного тоннеля.

– У вас нет лишней мелочи, мистер?

Ральф немного спустился, чтобы быть уверенным, что пьянчужка его услышит.

– Дай я угадаю. Тебе опять звонил дядя из Декстера, – сказал Ральф. – Сказал, что ты можешь вернуться на свою старую работу на мельнице… но только если ты доберешься туда сегодня. Я все правильно излагаю?

Пьянчуга удивленно заморгал.

– Ну… да. Штот вродь того. – Он на мгновение сбился, но это была его самая отработанная и любимая история – может быть, он и сам в нее верил, – и он быстро нащупал прерванную было нить. – Эт хорошая работа, понимаешь? И я снова могу ее получить. В два часа есть автобус на Арунстук, ток он стоит пять пеесят, а у меня ток четвертак…

– У тебя есть семьдесят шесть центов, – сказала Луиза. – Два четвертака, две десятки, один пятак и одна единичка. И если посмотреть, сколько ты пьешь, то аура у тебя очень даже здоровая, вот что я тебе скажу. Ты силен, как бык.

Пьянчужка озадаченно посмотрел на нее, потом отступил на шаг и вытер нос рукавом.

– Не волнуйся, – успокоил его Ральф. – Моей жене всюду видятся ауры. Она очень возвышенный человек.

– Да ну?

– Угу. Она к тому же еще и щедрая, и я думаю, что она даст тебе денежку. Правда, Элис?

– Он все пропьет, – возразила она. – Нет у него в Декстере никакой работы.

– Вполне вероятно, – сказал Ральф, сверля ее взглядом. – Но его аура выглядит очень здоровой. На удивление.

– А вы, мистер, тоже немного того… возвышенный, – пробормотал пьянчужка, переводя настороженный взгляд с Луизы на Ральфа. Но теперь у него в глазах появилась надежда.

– Ты даже не представляешь, насколько ты прав, – согласился Ральф. – И в последнее время оно проявилось в полную силу. – Он поджал губы, как будто обдумывая интересную мысль, которая вдруг пришла ему в голову, и затянулся. Яркий зеленый луч выбился из ауры попрошайки, пересек десять футов, отделявших бродягу от Ральфа, и влился Ральфу в рот. Вкус был чистый и вполне узнаваемый: яблочное вино с фермы Буна, – резковатый и терпкий, но в чем-то приятный. Простая, без всяких затей, жизненная энергия. К Ральфу сразу вернулось ощущение силы, и, самое главное, ясность мыслей.

Луиза достала из кошелька двадцатидолларовую бумажку. Пьянчуга не сразу это увидел; он смотрел в небо. Тем временем еще один ярко-зеленый луч вырвался из его ауры. Сверкающей молнией он пролетел через заросший сорняками пустырь и вошел в рот и ноздри Луизы. Банкнота дрогнула у нее в руке.

[О Боже, как здорово!]

– Чертовы самолеты с ентой чертовой чарлстонской базы! Военно-воздушные силы, мать их етить! – с неодобрением воскликнул пьяница. – Им же нельзя переходить звуковой барьер, пока до моря не долетят! Я чуть в штаны не наделал… – Его взгляд упал на банкноту в руке у Луизы, и он помрачнел еще больше: – Че за шутки у вас, ребята? Я не дурак, так и знайте. Может быть, я иногда и выпиваю, но мозги я еще не пропил.

Это ненадолго, подумал Ральф. Уже скоро пропьешь.

– Никто и не думает, что вы дурак, – успокоила его Луиза. – И мы вовсе не шутим. Возьмите деньги, сэр.

Бездельник подозрительно зыркнул на Ральфа, потом внимательно посмотрел на Луизу (потом снова, мельком, на Ральфа), и его настороженный взгляд сменился широкой довольной улыбкой. Он шагнул к Луизе, протянув руку, чтобы взять деньги, которые он заработал, сам об этом не зная.

Луиза отвела руку, не давая ему взять банкноту.

– Только купи себе что-нибудь и поесть тоже, а не одну только выпивку, хорошо? И задай себе вопрос: счастлив ли ты, живя такой жизнью?

– Вы абсолютно правы! – с энтузиазмом воскликнул пьяница. Его взгляд не отрывался от банкноты в руке у Луизы. – Абсолютно, мадам! У них там есть программа, ну, в этом уцентре на том берегу… детоксикация называется, и еще эта… реабилитация… ну, вы знаете. Я об этом подумываю. Правда-правда. Каждый день только об этом и думаю. – Он по-прежнему не сводил взгляд с двадцатки и уже, кажется, истекал слюной. Луиза с сомнением взглянула на Ральфа, потом пожала плечами и отдала деньги пьянчуге. – Спасибо! Спасибо, леди! – Он оглянулся на Ральфа. – Эта леди – настоящая принцесса! Надеюсь, ты эт знаешь!

Ральф нежно посмотрел на Луизу.

– Конечно.

Прошло полчаса. Ральф с Луизой шагали по ржавым рельсам, которые огибали муниципальную площадку для гольфа… но после встречи с пьянчужкой они приподнялись еще чуть-чуть выше над миром краткосрочников (может быть, потому, что он сам был в приподнятом состоянии духа из-за спиртных паров), и «шагали» – не совсем точное слово. Они не прикладывали почти никаких усилий, чтобы делать шаги, но их ноги все-таки двигались, и Ральфу казалось, что они скорее скользят, чем идут. Он не был уверен, видят их сейчас или нет на уровне краткосрочников; белки равнодушно шныряли прямо у них под ногами, собирая припасы на зиму, а один раз Луиза нагнулась, когда какая-то маленькая птичка едва не врезалась ей в голову. Птица резко изменила курс, уходя вправо вверх, как будто только сейчас она сообразила, что у нее на пути был человек. Игроки в гольф тоже их не замечали. Впрочем, в этом как раз не было ничего удивительного. Игроки были полностью поглощены игрой и не замечали вообще ничего вокруг. Ральф задумался: а что бы подумал он, если бы ему случилось увидеть парочку опрятно одетых пожилых людей, шагающих по старому трамвайному пути? Наверное, мне было бы особенно любопытно, почему леди все время твердит: «Оставайся на месте, тебе говорю», – и постоянно одергивает свою юбку, подумал Ральф и усмехнулся. Но игроки в гольф так и не обратили на них никакого внимания, хотя игра на девятой лунке проходила достаточно близко к старым путям, так что Ральф даже расслышал сокрушенные рассуждения об ослаблении спроса на фондовом рынке. Догадка о том, что они с Луизой снова стали невидимыми или по крайней мере слишком тусклыми для обычного восприятия, казалась все более и более правдоподобной. Правдоподобной… и неприятной. Время идет быстрее, когда ты наверху, говорил старина Дор.