Чтение онлайн

— Живой, — выдохнул он. — Привет, Настенька… Спасибо, что зашла.

Настя подошла ближе, отодвинула стул, села. Включилась автоматически — давление, пульс, назначения. Глаза скользили по листу, пальцы привычно проверяли манжету, но внутри всё время присутствовало ощущение, что она сейчас делает что-то важнее любой медицинской процедуры.

— Сон был? — спросила она, не поднимая головы. — Боль беспокоит?

— Сон… — он замялся, отвёл взгляд к окну, где свет резал стену полосами. — Сон плохой.

Он сказал это слишком коротко, слишком аккуратно. Настя сразу поняла: речь не о кошмарах и не о неудобной подушке.

— Понятно, — кивнула она. — Аппетит?

— Какой там аппетит… — он усмехнулся криво.

— К вам кто-то заходил сегодня утром? — спросила она тихо, почти буднично, как будто интересовалась температурой воздуха.

Виктор Васильевич напрягся сразу. Не резко — едва заметно. Но для Насти этого было достаточно. Плечи стали чуть жёстче, пальцы сжались.

— Из… администрации, — сказал он неуверенно. — Говорил… проверка. Спрашивал, как я себя чувствую.

Он старался говорить спокойно, но голос всё равно дрогнул на последнем слове.

Настя не перебивала. Не кивала. Просто ждала.

— Что ещё? — спросила она через пару секунд.

Старик сглотнул. Долго, шумно, как человек, у которого пересохло во рту не от обезвоживания, а от страха.

— Сказал… — он запнулся и посмотрел на неё так, будто искал разрешения продолжать. — Сказал, что сын мой… слишком много бегает.

У Насти внутри всё сжалось. Резко, до боли под рёбрами.

— Так и сказал? — уточнила она.

Виктор Васильевич кивнул.

— Спокойно так… — добавил он. — Будто совет давал. Мол, не стоит. Не полезно.

Настя почувствовала, как внутри поднимается злость.

— И что вы ему ответили? — спросила она.

— Ничего, — почти шёпотом сказал он. — Я ничего не сказал.

Она протянула руку и накрыла его ладонь своей — быстро, крепко, без колебаний. Его кожа была сухой и холодной.

— Правильно, — сказала Настя твёрдо. — И дальше так же. Никаких разговоров. Ни о сыне, ни о делах, ни о чём вообще. Даже если это человек в халате. Даже если улыбается и говорит вежливо. Понимаете?

Он посмотрел на неё долго, внимательно.

— Понимаю, — кивнул он наконец.

Настя ещё немного посидела рядом, задала пару формальных вопросов, поправила одеяло. Потом встала.

— Я зайду позже, — сказала она. — Если что-то понадобиться — сразу зовите медсестру. И никому ничего не объясняйте. Даже если будут настаивать.

— Хорошо, — ответил он. — Спасибо тебе.

Она вышла из палаты с ровным лицом, закрыв за собой дверь аккуратно, без хлопка.

День после этого разговора пошёл не просто тяжело. Он навалился сразу, без переходов, как это умеет делать только больница.

Две плановые операции, на которые Настя шла уже с внутренним запасом усталости, прошли напряжённо, но предсказуемо: чёткие команды, отточенные движения, короткие фразы через маску. Организм работал на автомате, как хорошо настроенный механизм, которому всё равно, что у его владельца внутри клокочет совсем другая жизнь. Руки не дрожали, голос был ровным, решения принимались быстро, профессионально, без лишних эмоций.

А потом втиснулась внеплановая.

Парень восемнадцати лет. Худой, с ещё не оформившимися чертами лица и глазами, в которых слишком рано поселился взрослый страх. ДТП, тяжёлая травма, счёт шёл не на часы — на минуты. Настя даже не успела подумать, просто вошла в операционную и сказала вслух то, что всегда говорила в такие моменты:

— Работаем.

И они работали. Жёстко, быстро, на грани. Пот лился по спине, перчатки меняли одна за другой, кто-то ругался сквозь зубы, анестезиолог бросал короткие цифры. Настя чувствовала, как усталость пытается проломить её изнутри, но не позволяла. Не сейчас. Потом. Когда выйдет.

Парня вытянули. Не идеально, не на «ура», но живого. И это было главное.

А дальше бумаги.

Гора документов. Протоколы, назначения, согласования, подписи. Бумаги, которые нужно заполнитьпрямо сейчас, потому что завтра будет новая гора, и ещё одна внеплановая, и ещё один день, в котором не будет паузы. Настя сидела в ординаторской, машинально заполняя строки, и ловила себя на том, что буквы уже плывут.

Когда она наконец вышла из больницы, на улице уже было темно. Петербург этим вечером тоже выглядел уставшим: мокрый асфальт отражал фонари, редкие прохожие шли, уткнувшись в воротники, машины двигались медленно, будто им не хватало сил куда-то торопиться.

Матвей ждал у входа, опираясь на капот машины. Увидев её, выпрямился.

— В порядке? — спросил он без иронии.

— Формально — да, — ответила Настя, устраиваясь на пассажирском сиденье и впервые за день позволяя себе просто откинуться назад. — Эмоционально — не уверена.

Он кивнул, не улыбаясь. Завёл двигатель.

— Я обещал заехать к тебе, — напомнил он. — За вещами.

— Спасибо, — сказала она. — Правда, я сейчас не уверена, что помню, где у меня дома лежат носки.

Машина тронулась. Несколько минут они ехали молча, и это молчание было правильным. Не напряжённым, а рабочим, как у людей, которые слишком устали, чтобы заполнять паузы.

— Нам удалось кое-что зафиксировать— сказал Матвей, не глядя на неё.

Настя повернула голову.

— Что именно?

— Проникновения. Камеры, пропуска, временные окна. Есть подтверждения, откуда у них доступ, кто именно их пускает и в какое время. Есть фото, видео, логи. Всё красиво.

Она моргнула.

— Серьёзно?

— Более чем. И, между прочим, — он коротко усмехнулся, — твоя утренняя настойчивость очень помогла. Когда ты начала задавать вопросы, они начали дёргаться. А дёргающиеся люди всегда светятся на камерах ярче.

Настя закрыла глаза на секунду и почувствовала, как внутри что-то понемножку отпускает.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Правда.

И всё же вопрос, который крутился в голове весь день, никуда не делся.

— Матвей… — она повернулась к нему. — Я всё равно не понимаю. Зачем они это делают? Зачем терроризировать старика, который и так еле держится? Что они хотят этим добиться?