Чтение онлайн

Ты ждёшь чего-то. Следующего хода. Моего? Или чужого?

Он закрыл окно. Лёг. Закрыл глаза.

Сон пришёл тяжёлый, рваный, пропитанный запахом гари. Снился огонь — но не тот, маленький, ручной, с обгоревшей двери. Другой. Большой. Жадный. Тот, что пожирает дома.

Утро четвёртого дня в Академии началось с обгоревшего косяка.

При дневном свете повреждения смотрелись скверно: чёрная корка обугленного дерева, пузыри краски, оплавленный край пластиковой обшивки. Запах — стойкий, въевшийся в стены, в одежду, в волосы.

И записка. Приклеена к двери скотчем, стандартный бланк Академии, казённый шрифт:

«Инцидент зафиксирован (возгорание, корпус „Север", 4 этаж, комната 412, 23:20). Проводится расследование. Комендант Зуев.»

Расследование. Ещё одно внимание, ещё один рапорт, ещё один документ с моей фамилией. Именно то, что мне сейчас нужно — как рыбе зонтик.

Кирилл сорвал записку, сунул в карман. Осмотрел косяк: следы огня — чистые, без остаточного стихийного рисунка. Направленный выброс, точечный, без веерного рассеивания. Не случайность — работа. Для первокурсника — неплохая работа.

Огненная техника. Волковы. Но Данила? Нет — он прямолинейный, если бы хотел наказать, пришёл бы сам, сказал в лицо, вызвал на площадку. Это кто-то из его свиты. Решил выслужиться после того, как я отказался от спарринга — «наказать безродного за дерзость перед наследником».

Или — вариант похуже — кто-то, кто хочет стравить меня с Волковыми.

Столовая. Завтрак. Каша, хлеб, чай. Стол у стены, без таблички.

Лёха сидел напротив — и молчал. Впервые за четыре дня знакомства этот парень не произнёс ни слова дольше тридцати секунд. Ел, не поднимая глаз. Ложка — в кашу, в рот, в кашу, в рот. Механически, как автомат.

Между ними висело то, что случилось ночью. Невидимое, тяжёлое, как якорная цепь.

— Нормально? — спросил Кирилл.

— Ага. — Лёха ткнул ложкой. — Нормально. Просто… думал ночью.

— О чём?

— О том, что ты — страшный человек, Кирилл. Добрый, но страшный. — Он наконец поднял глаза. За стёклами очков — усталость и что-то новое: не страх, не восторг, а спокойное, взвешенное принятие. Так смотрят люди, которые приняли решение и перестали колебаться. — Это ведь ненормально — забирать чужой огонь?

— Лёх.

— Всё, молчу. Я помню. Ничего не было. Электропроводка.

Кирилл кивнул. Доел кашу. Встал, забрал поднос.

— Увидимся на лекции.

Он вышел из столовой, прошёл три шага по коридору — и в кармане завибрировал телефон. Не SMS — звонок. Внутренний номер Академии, четыре цифры.

— Безродный? — голос Корнеева. Сухой, без приветствия, без предисловий. Как выстрел. — Додзё номер три, нижний уровень корпуса «Центр». Через двадцать минут. Дополнительное занятие.

— У меня нет в расписании…

— Теперь есть.

Гудки.

Через четыре часа после поджога. Комендант зафиксировал инцидент, написал рапорт. Рапорт пошёл куратору — Корнееву. Куратор прочитал — и вызвал меня.

Разговор? Проверка? Допрос?

Одно не исключает другого. Никогда не исключало.

Додзё номер три располагался в подвале корпуса «Центр» — туда вела узкая лестница с бетонными стенами и тяжёлая дверь, обитая сталью. По периметру двери — рунный контур, но не сигнализация: защита. Изоляция энергии. Всё, что происходит внутри, — остаётся внутри. Стены не пропускают ни звук, ни вибрацию Ядра. Идеальное место для тренировок, которые не должен видеть никто.

Или для разговоров, которые не должен слышать никто.

Зал — небольшой, десять на десять. Деревянный пол, отполированный тысячами босых ног до матового блеска. Стены — голый камень, серый, шершавый, без рун, без украшений. Под потолком — четыре лампы в решётчатых плафонах, свет — тёплый, желтоватый. Окон нет. Зеркал нет. Только пол, камень и пространство.

Место без свидетелей.

Корнеев стоял в центре. Без мундира — тёмная водолазка, свободные штаны, босые ноги на дереве. Руки — вдоль тела, расслабленные. Ядро — ровное, как поверхность озера в штиль. Но Кирилл знал, что озёра обманчивы: под гладью — глубина, течения, камни на дне.

— Закрой дверь.

Кирилл закрыл. Рунный контур загудел — низкий, утробный звук, как колокол в тумане. Изоляция. Теперь что бы ни случилось — снаружи не узнают.

— Разуйся.

Ботинки — к стене. Босые ноги на дереве: тёплом, гладком, живом. Хороший пол. В прошлой жизни додзё мастера Ро имел такой же — речной дуб, выдержанный двадцать лет в сухом подвале. Мастер Ро говорил: «Пол — это первый учитель. Он чувствует твоё тело лучше, чем ты сам.»

Корнеев молчал. Смотрел — серые глаза, непроницаемые, как зимнее небо. Десять секунд. Двадцать. Кирилл стоял и ждал. Не торопил, не нервничал. В прошлой жизни он пережил сотни таких пауз — когда старший смотрит на младшего и решает, что сказать. Или — что не говорить.

— Сегодня ночью горела дверь комнаты 412, — сказал Корнеев наконец.

— Я видел записку коменданта.

— Комендант зафиксировал возгорание в 23:20. Пожарная сигнализация не сработала — порог срабатывания не достигнут. Огонь потух до прибытия дежурного. Повреждения — поверхностные. Источник возгорания — не установлен.

Пауза. Корнеев переместил вес с одной ноги на другую — единственное движение, микроскопическое, но Кирилл его уловил. Привычка бойца: перед важными словами — перенос центра тяжести.

— Огонь не тухнет сам, Безродный. Не такой огонь. Направленный огненный выброс — горит, пока не выгорит топливо или пока кто-то не погасит. Дерево обшивки — топливо на двадцать минут. Дежурный пришёл через семь. Огня уже не было.

Он знает. Не подозревает — знает. Вопрос: откуда? Лёха не рассказывал — я бы почувствовал. Камеры на этаже — нет, проверял в первый день.

— Кто потушил огонь? — спросил Корнеев.

— Я.

— Как?

— Одеялом.

Корнеев смотрел на него. Молча. Лицо — камень. Глаза — камень. Но где-то за каменной маской — не злость, не разочарование. Усталость. Та, которая копится годами и однажды становится частью лица.

— Одеялом, — повторил он. — Направленный огненный выброс. Температура — около восьмисот градусов, судя по степени обугливания. Ты потушил его казённым одеялом.

— Синтетика, — уточнил Кирилл. — Не горит, а плавится. Если накрыть источник…

— Безродный.

— Да, мастер.

— На твоём этаже стоит мой сенсорный контур.

Кирилл замер.

Контур. На моём этаже. Его.

Он не знал. Подозревал — после слов Корнеева о «старой боевой стойке», после того, как куратор оказался в курсе событий полигона, — но не знал наверняка. Сенсорный контур — ветряная сеть, невидимая, неосязаемая для Пламени и ниже. Гром мог поставить такой, не покидая кабинета. Паутина, которая ловит каждый всплеск Ядра на расстоянии.