Чтение онлайн

И — пятёрка Артёма.

Кирилл замедлил шаг. На полсекунды — не больше.

Пятёрка сидела не на своём обычном месте, в дальнем углу, в зоне Черновых. Они переместились. Ближе. За стол через один проход от стола Кирилла.

Позиционирование.

Камера.

Маленькая, чёрная, в углу над дверью. Стандартная система наблюдения — Кирилл отметил её в первый день, когда сканировал все помещения Академии. Привычная деталь, как розетка или пожарный извещатель. Красный огонёк мигал ровно, бесстрастно.

Камера на месте. Как всегда.

Он сел за свой стол. Лёха — напротив, уже ковыряет рагу.

— Как лекция?

— Познавательная, — сказал Кирилл.

— Белозёрский? Он у нас позавчера был. Скукота.

— Зависит от темы.

— А у вас какая?

— Громовы.

Лёха поднял глаза. Посмотрел на Кирилла — внимательно, поверх очков. И ничего не сказал. Опустил взгляд обратно в тарелку.

Умнеет. Быстро.

Они ели. Рагу, хлеб, чай. Лёха тихо рассказывал про алхимию — «Зотов теперь сажает меня в последний ряд, за защитный экран, после того случая с тигелем». Кирилл слушал вполуха.

Потому что другим ухом он слушал пятёрку.

Они разговаривали — негромко, с ленивыми смешками. Бесцветноглазый — развалился на стуле, вытянув ноги в проход. Длинные ноги, тяжёлые ботинки, прямо на линии между столами.

Ноги в проходе. Классика. Подножка для того, кто пройдёт мимо. Мелкое, безопасное унижение.

Но мне не нужно проходить мимо. Мой стол — здесь. Я уже сижу.

Значит — не для меня.

Для кого?

Дверь столовой открылась. Вошла группа первокурсников — малые рода, шестеро, серые и зелёные мундиры. Тихие, неуверенные, с подносами, прижатыми к груди.

Среди них — девочка.

Невысокая. Худенькая. Каштановые волосы заплетены в тугую косу, кончик — перетянут простой резинкой, не лентой, не заколкой с гербом. На лацкане мундира — крошечная нашивка: росток, пробивающийся сквозь камень. Малый род. Земля. Из тех, что держатся на грани — не великие, не сильные, но живые. Пока.

Ей было лет пятнадцать. Может — шестнадцать. Ядро — слабая Искра, земляная, нестабильная, мерцающая, как свечка на ветру. Глаза — большие, тёмные, с тем выражением, которое бывает у людей, привыкших быть незаметными. Не страх. Осторожность. Прижатые локти, опущенная голова, шаги — мелкие, тихие, «не заметьте меня, пожалуйста, просто дайте пройти».

Она шла последней. Поднос в руках — как щит.

Линия её пути — мимо стола пятёрки. Мимо ног в проходе.

Кирилл увидел это за три секунды до того, как это произошло. Увидел — и не успел.

Нет. Не «не успел». Не встал. Потому что — маска. Потому что — план. Потому что если я встаю каждый раз, когда кто-то обижает кого-то слабого, я не доживу до Зимнего Турнира.

Правильная мысль. Логичная. Расчётливая.

Мерзкая.

Бесцветноглазый двинул ногой. Лениво, медленно, как кот, который потягивается. Ботинок зацепил щиколотку девочки — не сильно, не больно, но достаточно, чтобы сбить шаг.

Она споткнулась.

Поднос вылетел из рук. Тарелка с рагу — вниз, на пол, на мундир, на ботинки. Густая серо-коричневая жижа расплескалась веером. Стакан с компотом — на стол пятёрки, на чёрный рукав ближайшего. Звон стекла. Мокрый шлепок. Тишина.

Девочка стояла посреди лужи. Пустой поднос в руках — вцепилась в края так, что побелели пальцы. На мундире — пятно. Единственный мундир, как и у Кирилла. Нижняя губа дрожала — мелко, быстро, как у человека, который держится из последних сил.

Не от боли. От стыда. Того стыда, который хуже боли, потому что боль — твоя, а стыд — публичный. Сорок человек смотрят, как ты стоишь в луже с пустым подносом и дрожащей губой.

— Ой, — сказал бесцветноглазый. Голос — ленивый, сытый. — Не заметил. Бывает.

Смех. Сначала — один, от изюмоглазого. Потом — ещё двое за столом. Потом — кто-то за соседним, подхватил, как подхватывают простуду.

Девочка не двигалась.

Бесцветноглазый поднял стакан — свой, — перевернул. Последние капли компота — на пол, к ногам девочки.

— Можешь вытереть. Тряпки — у раздачи.

Кирилл смотрел.

Сорок человек в столовой. Никто не встал.

Волковы — за своим столом, заняты ужином. Данила — ест, не поднимает глаз. Видел? Не видел? Не хочет видеть?

Ледовские — дальний угол. Лера — одна, смотрит. Спокойно, внимательно, как энтомолог смотрит на муравьёв. Не вмешивается. Не её территория. Не её бой.

Малые рода — глаза в тарелки. Вжались в стулья, как вжимаются мыши, когда рядом кошка.

Лёха — напротив Кирилла. Смотрел на девочку. Кулаки — сжаты. Побелевшие костяшки, ссутуленные плечи, очки сползли на кончик носа. Он хотел встать. Каждая мышца кричала «встань». И — не мог. Потому что Щёлков. Потому что Искра на троечку. Потому что против пятерых — бессмысленно, бесполезно, самоубийственно.

Никто — не встал.

Потому что все знают. Пятёрка Черновых. Тронь одного — тронешь род. Тронь род — тронешь Канцелярию. Тронь Канцелярию — и Димка, четырнадцать лет, который смотрит в стену, покажется счастливым исходом.

Все знают. Все боятся. Все — сидят.

Бесцветноглазый откинулся на стуле. Скрестил руки. Улыбался — и в этой улыбке не было ничего человеческого. Только удовольствие. Чистое, рафинированное удовольствие от чужого бессилия.

Девочка стояла. Поднос в руках. Лужа под ногами. Мундир — испорчен. Единственный.

И Кирилл вдруг вспомнил.

Не эту девочку — другую. Другой мир, другая жизнь, другая столовая. Ему — четырнадцать. Тощий, длинный, с руками, которые ещё не знают, как убивать. Мальчишка из низшего клана — чужак среди чужих, как и здесь.

В той столовой — то же самое. Маленький парень, лет двенадцать, с земляным Ядром. Его толкнули. Он упал. Еда — на полу. Смех. И Кирилл — тогда ещё не Кирилл, тогда — Рэн, ученик мастера Ро — стоял и смотрел.

Не встал.

Потому что маска. Потому что план. Потому что «не привлекай внимания, Рэн, ты — тень, ты — пустое место, ты — никто».

Мальчика звали Кей. Через неделю его нашли на дне учебного колодца. Официально — несчастный случай. Неофициально — все знали. И все молчали.

Кирилл помнил его лицо. Четырнадцать лет — помнил. Через смерть, через перерождение, через семнадцать лет в чужом теле — помнил. Круглое лицо, испуганные глаза, рагу на мундире. И Рэн, который стоял и смотрел.