Благословенный 2
Шрифт:
В общем, этот пост был мне очень нужен, и, учитывая предыдущие заслуги, я вполне мог на него рассчитывать. Но на следующий день всё оказалось совсем не так оптимистично!
На совещание по вопросу о назначении президента Военной коллегии меня не допустили. Когда вельможи вышли из кабинета императрицы, все стали хором поздравлять… Платона Александровича! Уязвлённый до глубины души, я взошёл к императрице.
— Бабушка, но отчего же так получилось? Почему же граф Зубов а не я?
— Ах, Сашенька, — извиняющимся тоном отвечала она, — все военные были против, а почему против, я признаться, так и не поняла. Про какие-то ракеты всё толковали… Переговори с графом Николай Ивановичем, должно быть, он лучше объяснит.
Николай Ивановича я застал с Платоном Александровичем: они о чём-то оживлённо беседовали.
Отозвав Салтыкова в сторонку, я спросил его тет-а-тет, что же случилось в Непременном совете.
— Ах, Александр Павлович! Вам очень, очень сильно навредила та история с ракетами! Все господа генералы сделали выводы, что вы чересчур легкомысленно надеетесь на некие чудесные виды вооружений, не разбираясь при этом в собственно артиллерии. Когда же императрица услышала про случай с ракетным снарядом, так неловко развернувшимся в полёте и едва вас не задевшим, очень разволновалась и уже и слушать не хотела о том, чтобы передать вам военное ведомство! У вас и так уже вся Морская коллегия, а ещё ея императорское величество решили передать вам новороссийское наместничество и дать чин подполковника гвардии, с возложением шефства над Измайловским ея полком. Это очень, очень весомое назначение, да ещё в ваши-то годы!
Видя моё огорченное лицо, он прибавил:
— Ах, Александр Павлович, голубчик, куда же вы так спешите? Всё хотите серьёзными делами заниматься… Поверьте, они от вас никуда не уйдут, да ещё и страшно успеют вам надоесть. Наслаждайтеся жизнью, пока вы так молоды, а дела всё оставьте нам, старикам!
* * *
В досаде я вернулся к себе. Мы в следующий день стало известно, что Салтыков стал президентом Военной коллегии, а Зубов — генерал-фельдцейхмейстером. Ещё через пару дней я услышал, что папаша Зубова, Александр Николаевич, теперь становится обер-прокурором Сената, а до этого он долгие годы был управляющим салтыковских поместий! Так вот откуда выплыла эта гнида!
Эх, как я жалел, что не написал тогда Потёмкину! Впрочем, ну как бы это выглядело? Особенно неловко бы вышло, ежели бы письмо моё перехватили… Внук 11-ти лет рассуждает о бабушкиных любовниках, да ещё и с её тайным супругом! В общем, решил я тогда, что известное зло лучше неизвестного, ведь кто-то обязательно бы появился!
А с другой стороны, если подумать: а чем, собственно, я хуже? Ну неужели не смогу я разыскать какого-нибудь смазливого поручика, пусть даже из армейских, да и предложить его в качестве альтернативы этому длинноносому сукину сыну? Противно, конечно, заниматься такими вещами, но что поделаешь? Не мы такие, жизнь такая!
И я немедленно накропал небольшое письмецо.
Милостивый государь, Александр Васильевич!
Знаю что вы очень заняты. Но всё же, прошу не отказать мне в просьбе. Задумал я тут собрать свой штат пажей, и весьма нуждаюсь в людях.Прошу прислать ко мне несколько офицеров имеющих приятную внешность и деликатное обхождение. Что лишитесь офицеров, вы о том не беспокойтесь: верно, большую часть отошлю назад.
Искренне ваш
цесаревич Александр Павлович.
Затем я нашёл Марью Саввишну Перекусихину.
— Марья Саввишна, дело у меня есть… но настолько деликатного свойства, что не знаю даже как и подступиться. Только вы, с вашим знанием всех изгибов души государыни, с вашим тактом и мудростью сможете сие разрешить!
— Да что такое, Сашенька? Ты пугаешь меня! — не на шутку всполошилась она.
— Да вот намедни видел я госпожу Головину с Платоном Александровичем в очень-очень компрометирующей их обстановке.Сидели они в тёмном уголке в Эрмитаже и очень так знаете тесно друг к другу… и то ли целовались, то ли обнимались, я конечно рассматривать не стал, но…
Перекусихина сделала страшные глаза. Именно в Эрмитаже когда-то предыдущий фаворит Мамонов встречался с малолетней княжной Щербатовой, что и закончилось в итоге воцарением Платоши Зубова. Страшно даже подумать было, как может отреагировать государыня но такие сведения!
— Ладно Сашенька, –наконец отвечала Мария Саввишна. — Надобно помыслить, как это донести до Екатерины Алексеевны….
— На вас вся надежда!
Кстати, раз уж мы вспомнили про предыдущего фаворита — а не пригласить ли его в гости, по старой памяти, так сказать? Александр Матвеевич не так давно писал мне, сообщая, что хотел бы вернуться и воспрошал, каковы настроения на сей счёт у Императрицы. Я ничего ему не отвечал, зная, что Екатерина никогда не возвращается к прошлому… и, может быть, зря.
* * *
В двенадцатом часу ночи вдруг в мою дверь постучали.
— Ваше императорское Высочество! Там Платон Александрович Зубов к вам с аудиенциею! — сообщил заглянувший паж. — Я говорил, что время позднее, да они настаивают!
— Ну, пусть зайдёт, чёрт с ним!
Когда фаворит появился на пороге моей гостиной, я был поражён. Во-первых, он был одет в роскошный халат, что довольно-таки неприлично для визитов даже к близким друзьям. Во-вторых, лицо его в неверном свете свечей было бледно и просто-таки залито слезами.
— Александр Павлович, да что же это? Государыня императрица не пустила меня в свои покои! Ужели вы гибели моей ищете? Я всегда и всецело предан и государыне, и вам, и всему семейству вашему! Вы, верно, обознались — не было меня с Головиной!
— Ну, может, и обознался — что за незадача! Всякое бывает!
— Ну так скажите государыне, что мол, точно не знаете кого вы там видели!
— Ну не знаю, не знаю…Я, пожалуй, подумаю!
И тут этот сукин сын бросился на колени и начал целовать мне руку! Ни больше, не меньше!
— Оставьте меня, я спать хочу! — грубо сказал я, вырывая ладонь из его плотных ручек.
— Но я могу надеяться, Александр Павлович?
— Говорю, посмотрим!
И растрёпанный Зубов ушёл.
Утром меня посетила другая сторона интриги — фрейлина Головина. Надо сказать, что дама эта была весьма популярна при дворе: остроумная, чувствительная, восторженная, обладала талантами и любовью к изящным искусствам, отличалась незаурядным умом и разнообразными талантами. Прекрасно рисовала и сочиняла изящные романсы, которые сама же пела, аккомпанируя себе на фортепиано, прекрасно знала все литературные новости Европы, которые становились ей известны одновременно с их появлением в Париже. Увы, к этому добавилась склонность к интриганству, вообще распространённая при дворе.
— Ваше высочество, Александр Павлович, я, просто сражена: совершенно неожиданно стала вдруг жертвою чудовищной клеветы! Это ужасно; неведомые мне зложелатели поставили меня на грань гибели! Скажите, ну скажите же мне, что это неправда, будто бы вы с этим как-то связаны! Право же, было бы безумием подозревать такого благородного человека, как вы!
Вот сучка, на благородство давит.
— Варвара Николаевна, я вижу, что вы оценили губительность сплетен. Я рад тому; возможно, этот урок заставит вас задуматься. Слушайте теперь меня: если вы, хоть раз ещё протянете свой язык в адрес графини Суворовой, вас будут ожидать совершенно неожиданные, но очень печальные последствия. Я обещаю. И запомните вот что — я, конечно, благороден, но и не дурак. Если надо будет, соберу всё своё благородство да и засуну куда поглубже, дабы не мешалось делу. Надеюсь, мы поняли друг друга.