Чтение онлайн

В целом могу сказать, что промышленность юга России напомнила мне рассказы про события первых пятилеток: не хватает того, не хватает этого, не хватает всего… Стало понятно, что развивать мануфактурное производство там будет трудно: во-первых ещё много свободных земель, соблазняющих рабочих идти обратно в крестьяне; во-вторых нежелание начальства и ехать и руководить на месте; этих нехватка очень многих элементарных вещей — строевого леса, дров, помещений, дорог, людей… Одним словом, дел много, и, что самое важное, надо очень тщательно всё спланировать и взвесить.

У Потёмкина было четыре секретаря, и все они так или иначе имели касательство к Новороссии. Господин Грановский, однако, уже перешёл на службу к Зубовым, и занимался там в основном вымоганием взяток. Василий Попов, успевший на службе Потёмкина получить обширное имение в Таврической губернии, перешёл на службу в кабинет императрицы и в настоящее время трудился над документами Тарговицкой конфедерации. Два других очень успешных сотрудника — Корсаков и Фалеев — к тому времени умерли: купец Фалеев, возводивший большинство сооружений в Николаеве и Херсоне, скончался, как и сам Потёмкин, от лихорадки, а Корсаков погиб во время осады Очакова. Но оставался ещё один толковый специалист: Хосе Де Рибас.

Этот испанец на русской службе успел побывать на разнообразных постах и в разных ипостасях. В последнюю русско-турецкую войну после отъезда на Балтику принца Нассау-Зигена командовал гребной флотилией; разработал план штурма Измаила, безоговорочно принятый Суворовым. Именно Де Рибас командовал наиболее внушительной, состоящей из 9 тысяч казаков и гренадер колонны, атаковавшей крепость с самой слабой её стороны — прямо с Дуная. С Суворовым, кстати, испанец всегда находился в прекрасных отношениях, что для меня было неким маркером. К тому времени соратники Потёмкина — герои Тавриды вошли в полный фавор. Де Рибас стал одним из трёх русских государственных деятелей, наряду с Репниным и Безбородко, кому довелось подписывать с турками в Яссах мирный договор, согласно которому России отходили причерноморские земли и Крым.

В общем, решил я его привлечь во все Новороссийские дела, благо было их просто невпроворот! И одним из главных направлений было устройство на Черном море торговых портов.

В это время решался очень важный вопрос — где именно должно основать главный российский морской порт на западе Черного моря. Адмирал Мордвинов предложил в качестве такового Очаков; адмирал Войнович — Евпаторию, а Де-Рибас предложил взять за основу бухту турецкой крепости Хаджибей. Этот вопрос, имеющий огромное значение, был обсуждаем в Непременном Совете. Евпаторию сразу отвергли, и спор шёл между Очаковым и Хаджибеем.

— Скажите господа, а почему мы выбрали такие странные варианты? — поразился я. — Ведь есть же уже порт в Херсоне, есть Николаев — зачем нам ещё один?

— К сожалению, и Николаев и Херсон не очень подходит в качестве морского порта — отвечал Де-Рибас. — Херсон стоит на Днепре, и как речной порт он очень хорош, а вот для морских кораблей — совсем неподходящ. Николаев много лучше; но и туда зайти морскому кораблю довольно затруднительно. К тому же порты эти, как, впрочем, и Очаковский, зимою замерзают, а бухта Хаджибея круглый год свободна ото льда.

— Но там бухты-то, можно сказать, что и нету — просто обычный берег!

— Там можно легко устроить дамбу и волнолом, защищающую суда от всех превратностей непогоды!

Адмирал Мордвинов, однако же, выступал решительно против.

— Так ли важно, что бухта Хаджибея не замерзает зимой? Ведь всё равно доставка наших товаров на вывоз идёт по рекам, а они-то замерзают! Порт, даже если море не замёрзнет, не сможет зимою работать: нам нечего будет из него вывозить, ибо баржи не пройдут туда без речной навигации, и из самого порта мы ничего не сможем вывезти вглубь страны, иначе как по санному пути!

— Санный путь, это не так уж плохо. А главное, впереди становление рельсовых путей, совершенно всепогодных, — отвечал ему я.

— Так что же ты думаешь, Сашенька? — спросила императрица, иной раз путавшаяся и называвшая меня уменьшительно-ласкательно даже в официальной обстановке.

— Я полагаю, что Хаджибейская бухта хороша, но только не стоит пока спешить! У нас и так множество городов строится на юге; возведение ещё одного сильно удорожает цены на рабочих и на строительные материалы. Надобно создать сперва условия: построить кирпичные заводы, подвести туда уголь, а значит, устроить шахты… Надо план сделать по развитию края, да так, чтобы одно там вытекало из другого и этому другому помогало!

* * *

Из этих проектов был выбран вариант, предложенный Де Рибасом. А именно: бухта, в которой располагалась турецкая крепость Хаджибей, взятая самим Осипом Михайловичем за несколько лет до этого. Указ был подписан в июне 1794 года. «Гаджубею следовало быть городом». Через три месяца в присутствии губернских начальников и архиереев церкви были заложены портовые сооружения и храмы: Святой Екатерины и Святого Николая Чудотворца. Вскоре Хаджибей как-то сам собою превратился в Одессу.

Да, было понятно, что обширное строительство в Новороссии — это всерьёз и надолго. А раз так, надобно было настоящим образом устраивать индустрию строительных материалов.

В этих целях я приказал подыскать удобные для разработки пласты хорошей глины и каменного угля, для устройства мощных кирпичных заводов. К тому времени некоторые месторождения угля уже были известны; но располагались они больше на востоке, в местности, которую позже назовут «Донбасс». Надо было найти ещё угольные копи, западнее, желательно ближе к Днепру, для облегчения доставки угля на юг. Поэтому были отправлены геологи-рудознатцы в районы Полтавы и Екатеринослава. Что касается уже обнаруженных угольных месторождений в бассейне Северного Донца, туда были отправлены специалисты, которым предстояло выбрать пути наиболее простой доставки этого угля по всей территории юга России. Северный Донец — очень узкая и мелкая река, судоходство по ней возможно лишь в нижней части. Поэтому даже сплав угля до Азовского моря был затруднён, а ведь его надо было ещё развести по всему югу! Дел было много: понятно, что однажды мне придётся поехать в Новороссийский край с инспекцией, и чем скорее, тем лучше, а до этого надо было разгрести все текущие дела в Петербурге.

Глава 12

Пока я увлеченно занимался вопросами освоения «Полуденного Края», у России вновь обострилась Польша. Несколько месяцев назад магнаты Феликс Потоцкий и Северин Ржевуский появились в Петербурге с просьбою о помощи для восстановления старых порядков, нарушенных «Конституцией 3 мая». Императрица лишь этого и ожидала: ей давно уже было решено оставаться в покое лишь до тех пор, пока сами поляки не потребуют помощи для восстановления старой польской конституции, гарантированной Россиею. 9 марта отправлено было приказание послу Булгакову выйти из прежнего недеятельного положения и обещать приверженцам прежних порядков помощь русскими штыками. Булгаков прислал два списка — первый включал имена тех, на которых уже теперь можно было положиться; здесь было 16 сенаторов и 36 депутатов сейма; второй список из 19 сенаторов и 20 депутатов перечислял всех недовольных действиями сейма, про кого можно было думать, что они присоединятся к первым, как только увидят хоть малую надежду на успех. Однако же, начать ниспровержение новой формы правления с революции в Варшаве было невозможно. «Вся сила, все способы обольщения, наград, обещаний, угроз, наказаний, одним словом — казна, войско, суды находятся в полной зависимости господствующей фракции,» — писал Булгаков императрице. — «При наималейшем здесь покушении или сопротивлении всех их сомнут. Сие самое заставляет всех недовольных пребывать в молчании до способного времени не только здесь, но и по провинциям, где их, по моим сведениям, весьма много, и без вступления в Польшу сильного нашего войска не можно ни к чему открытым образом приступить».

Короче говоря, надо было вводить войска и идти на Варшаву, что и было незамедлительно исполнено.

14 мая в местечке Тарговице недовольными магнатами была организована «конфедерация» для восстановления старого порядка вещей; Феликс Потоцкий был провозглашен ее генеральным маршалом, Браницкий и Ржевуский — советниками; к ним присоединилось 2 тысячи сторонников. Они обратились к императрице Екатерине за помощью в восстановлении прежней польской конституции, гарантированной Российской державой, указывая, между прочим, на незаконность принятия новой конституции (на сейме за неё проголосовало лишь около трети депутатов, остальные, не оповещённые о заседании, отсутствовали) и о репрессиях, обрушившихся на сторонников старого порядка. Обращаясь за помощью, конфедераты воспользовавшись пунктом Варшавского договора 1768 года, где Россия выступала гарантом «старых порядков», при нарушении которых она имела право вводить в пределы Польши свою армию. Разумеется, всё было согласовано заранее: и обращение магнатов, и благожелательный ответ им Екатерины. Мне вся эта ситуация не особенно нравилась: конечно, много лучше для взаимоотношения наших народов была бы более открытая и честная политика. Впрочем, все политики и дипломаты того времени были абсолютно убеждены, что в белых перчатках дела не делают, и, надо сказать, они были правы. Как польская конституция 3 мая не могла быть принята законно и честно, (а между тем принять ее было необходимо для существования Польши), так и для России абсолютно открытые и честные действия во внешней политике были недостижимой роскошью. Такова жизнь.