Блаженная
Шрифт:
— Спасибо вам, Наталь Пална, что присматриваете… — пискнула я. Откашлялась. Как все неловко и глупо!
— Не стоит… — Наталья Павловна опустилась в кресло в углу. Обитое темно-зеленой рогожкой, оно напоминало гигантскую жабу в деревянной короне. Любимое дедово кресло. Он отыскал его на какой-то свалке и собственноручно отреставрировал и перетянул. После смерти деда в нем сидела бабушка. И больше никто.
— Я ждала тебя пораньше. Целый год ждала, что приедешь.
— Да, но…я сначала не могла, а потом… работа, дела… — оправдывалась я.
В голове крутилось, что это кресло было бы лучше занять мне самой, тогда Наталье Павловне оставалось бы только устроиться на диване, как и подобает гостье. Сейчас получилось все наоборот. Мало того, я чувствовала страшную неловкость, как если бы влезла в дом Натальи Павловны без приглашения.
— Дела… А дом тоскует без хозяина. Я стараюсь скрасить его одиночество. Самое малое, что я могу теперь сделать… для Серафимы.
Наталья Павловна устремила задумчивый взгляд на автопортрет деда на стене. Раньше рядом с ним висел портрет бабушки — обе работы были написаны к их серебряной свадьбе. Сейчас вместо бабушки на рядом с дедом красовался один из его пейзажей.
Руки Натальи Павловны мерно поглаживали подлокотники кресла. Кольцо на ее пальце тихонько скребло какую-то резную завитушку, будто мышь возилась в углу.
— Бабушка была бы рада… — промямлила я, сгребла с дивана альбом и прижала его к себе, прикрываясь им, как щитом.
— Что ты думаешь делать дальше? Поживешь здесь?
— Эм-м-м… Еще не решила. Я пока живу в усадьбе. В актерском флигеле. Так проще.
Наталья Павловна понимающе кивнула.
— Дом для тебя, должно быть, обуза…
— Я тоже так думала. А сейчас, когда пришла сюда… Знаете, у меня такое чувство, что дом мне рад. Что он ждал меня. И… что бабушка рада. Что я наконец-то здесь.
Наталья Павловна едва заметно нахмурилась. Нет, она не сдвинула брови, не насупилась, но едва уловимая тень легла на ее лицо.
— Я стала плохо спать. — неожиданно призналась она, немного помолчав. — Все брожу. Думаю о Серафиме. — она помолчала. — Я виновата перед ней.
— Виноваты? В чем? — искренне удивилась я.
— Что послушала Петра. Сына. Он настоял на том, чтобы я изменила показания. Он ведь, ты знаешь, начальник отдела полиции…
— Какие показания?
— О смерти Серафимы. Он говорил, что это дело мертвое. Как это у них говорится… “глухарь”.
Мое сердце тяжело и тревожно стукнуло.
— Разве дело было открыто?
Наталья Павловна покачала головой.
— Я хотела. Но он отговорил меня. И теперь совесть не дает мне покоя.
— Вы считаете…
— В моем возрасте лгать не имеет смысла. Я уверена, Серафима умерла не своей смертью. — медленно произнесла Наталья Павловна, глядя мне прямо в глаза. — и я догадываюсь, кто ее убил.
— Кто? — едва выговорила я. У меня не было сил говорить. Я ждала одного-единственного слова, но Наталья Павловна не спешила называть имя.
— Я знаю Серафиму почти всю жизнь. — неторопливо заговорила она, выдержав паузу, — Мы выросли вместе. Она никогда никого не боялась. И только один человек… Она бледнела, когда говорила о нем. Каждая встреча с ним вырывала кусок из твоей семьи. А последняя стоила жизни ей самой
— Кусок из семьи? О чем вы говорите?
— Ты не помнишь, как умерла… Арина Глебовна? — осторожно спросила Наталья Павловна,
— Бабу Рину я только сегодня вспомнила… — я невольно покосилась на альбом.
— А аварию?
— Аварию… В ней погибли мои родители. Я не знаю подробностей. Знаю, что какой-то человек попал под нашу машину.
— И ты его не помнишь…
— Как же я могу его помнить? Я была здесь, с бабушкой… наверное.
Наталья Павловна недоуменно смотрела на меня. А я на нее. Мне показалось, что наши молчаливые переглядки как-то слишком затянулись.
И тишина повисла тяжелая, гнетущая. Мне хотелось нарушить ее, что-то спросить, хотя бы поменять местами затекшие ноги, но я не могла. Тело вдруг стало тяжелым, будто чужим, я почувствовала, как что-то давит мне на плечо и на шею, и немного отдает в живот.
А еще мне показалось, что кто-то вдруг притушил свет. Комната погрузилась в темноту. Наверное я засыпаю… как неудобно! Ко мне человек пришел в гости… Я встряхнула головой, протерла глаза.
Что это? Я в машине на заднем сиденье. За рулем мама, папа рядом с ней. За окнами темно, сыпет мелкий дождь, мелькают тусклые фонари. Как же грустно и страшно! И очень хочется плакать.
В тревожном, желтом свете фонарей внезапно вырастает темный силуэт прямо посреди дороги.
— Мама, человек! — кричу я.
— Где? Там нет никого.
— Спи, Тиночка, не отвлекай маму…
Но я запрещаю себе спать. Человек на дороге мне померещился, но я знаю, что темнота таит в себе опасность. Я чувствую, что сейчас произойдет что-то страшное… вот сейчас.
— Мама, человек!
Кто-то из темноты прыгает прямо на нашу машину! И начинается жуткая мешанина из вспышек и звуков, ударов… И темнота.
Мне почему-то очень неудобно, что-то сильно тянет плечо, шею и живот. Я зову маму и папу, но мне никто не отвечает. Боже мой, как страшно! Потом кто-то начинает тащить меня из машины… разноцветные вспышки слепят глаза, я слышу крики… а папа и мама молчат.
Меня достают из машины, куда-то несут, я оборачиваюсь посмотреть, что там с мамой и папой, но вижу только, как какого-то человека укладывают на носилки. Одна рука свисает, она ярко освещена прожектором, на ней поблескивает перстень. Знакомый перстень… Прозрачный зеленый камень вспыхивает как искорка. А в руке горсть земляники… Нет, это кровь стекает в ладонь.
Кто этот человек, как он здесь оказался? Почему мне знаком этот перстень? Почему машина вверх ногами? И при чем тут земляника?
— Тина… Тина!
Кто-то трясет меня. Я открываю глаза. Вижу испуганное лицо Натальи Павловны где-то на потолке. Нет, это не на потолке, это я лежу на полу, а она склонилась надо мной.
— Слава богу! — Наталья Павловна берется за сердце, садится на пол возле меня.
— Человек… авария… — торопливо бормочу я. Мне страшно, что я снова все забуду. Я пробую подняться, но Наталья Павловна мне не дает.
— Подожди, нельзя так резко вставать… Посиди…
Я сажусь, опершись спиной о диван. Наталья Павловна распахивает окно, дышать становится легче.