Чтение онлайн

— Успокойтесь, — прозвучало грубее, чем он задумывал. — Даже в голову не приходило. — И забил последний гвоздь в свой гроб. — Не такой я дурак.

Ужас уходил из серых глаз матери, сменяясь чем-то другим, знакомым. Так она смотрела на его отца, в те редкие разы, когда тот заявлялся домой, как обычно пьяный вусмерть. Кевин знал, что в этот момент окончательно перешел для нее в разряд людей, не стоящих уважения.

Она-то, безусловно, выбрала бы такой выход, без колебаний и жалости к себе. Как подобает леди из рода Ксавери-Фешиа.

— Что ж, — прошептали бескровные губы. — Придется жить еще и с этим позором.

Кевин пожал плечами. — Ну, вам не привыкать стать.

Она вздрогнула, словно ее ударили, но тут же овладела собой. — Ты прав. Не привыкать.

Больше говорить им было не о чем, и вскоре они расстались, обменявшись парой пустых фраз на прощание.

Нет, Кевин не собирался бежать от наказания — он ведь с самого начала знал, на что идет, и чем это должно закончиться. И что ему позор, что ему взгляды любопытного сброда, когда он еще видел перед собой глаза Офелии, полные слез, слышал презрение в голосе того, кого когда-то считал другом. Никто не может лишить человека достоинства, кроме него самого, а с этой задачей Кевин справился блестяще. Остальное — детали.

Назавтра настал день представления, и в кой-то веки из невидимки Кевин превратился в центр внимания.

Сперва его, вместе с двумя другими бедолагами, провели сквозь улюлюкающую толпу, под свист, оскорбления и пинки. На долю Кевина их пришлось больше всего — то ли потому, что его преступление возмутило народ, то ли потому, что он был эксучеником Академии, а значит — из благородных.

Чернь всегда радуется, когда кого-то, кто стоит выше нее, опускают до ее уровня, и честно говоря, Кевин мог это понять. О, если бы увидеть в таком положении кого-то из Беротов, Мелеаров, а лучше — Картмора, тогда б и умереть можно было спокойно.

Его заковали в колодки у позорного столба; с возвышения он высматривал в толпе знакомые лица, приглядывался, не остановится ли в отдалении карета. Но, похоже, про него все забыли. Ненависть Картмора оказалась столь же ничтожной, как его дружба: впрочем, людям, у которых впереди блестящая и счастливая будущность, незачем оглядываться на неприглядное прошлое, вспоминать про то, что выбросили за ненадобностью.

Народ основательно подготовился к развлечению: в Кевина с собратьями по несчастью швыряли мелкие камни, тухлые яйца, даже дохлых кошек. Что ж — все они лишь исполняли роли в древнем ритуале, в котором Кевину на сей раз досталась не роль зрителя, а главная — козла отпущения. Как сотням других до него, на чьи страдания он когда-то равнодушно взирал. Главное — сыграть достойно.

Чернь его самообладание взбесило еще больше: собравшиеся выли, ревели, грозили, море уродливых морд. Чужаки, которые ничего для него не значили. Кевин смотрел на них и на себя словно издалека, запертый в своей голове.

Потом явился палач, чтобы прижечь каленым железом руку, которая поднялась на отца — еще один ритуал, придуманный другими отцами, чтобы держать в страхе своих детей. Боль окатила Кевина, как ведро горячей воды, пригвождая к телу, к жизни. На несколько почти блаженных мгновений он перестал быть собой, превратился в обычное животное, что корчится в муке. Весь — боль, ни воспоминаний, ни мыслей. До него донесся собственный судорожный вдох.

Потом его секли плетьми. Палач постарался на славу — взлохматил, вспорол спину до кровавого месива.

Мать тоже пришла на экзекуцию, вероятно, чтобы поддержать, а также потому, что никогда не уклонялась от вызова. Ей отвели место в первом ряду — никто ее там не задевал, ведь на этот счет тоже имелись традиции.

В конце концов, агония боли захлестнула его, унося на своих багровых волнах куда-то далеко и высоко, в бред, странным образом близкий к экстазу. А до тех пор Кевин смотрел, как ветер треплет седые пряди матери и восхищался ее несгибаемой осанкой и тем, что она не отводит глаз.

I.

16/11/665

У осажденных не было ни единого шанса. Только не против Алого Генерала, только не против его Своры, самых умелых и самых беспощадных убийц во всем Сюляпарре.

Матерым псам в осаде особняка пособлял поджарый, голодный молодняк из тех, кто, мечтая занять место в Своре, рвался доказать, что готов кусать и драть на равных со "стариками".

Одного из этих новичков, зеленого, с выпученными глазами, как раз выворачивало наизнанку в углу нарядной комнаты, прямо на блестящий паркет.

Возможно, не по нутру пришлись вопли мальчишки-слуги, валявшегося на полу с вывороченными кишками. Или смутил Чокнутый Марч с его забавами. А может, дело было в запахе. Не исключено, что юнец просто съел с утра что-то не то.

Кевин Грасс в последнее время тоже стал излишне чувствителен, а потому поспешил добить раненого служку точным ударом в шею.

Что ни говори, а люди лорда Веррета заслуживали лучшей смерти, чем та, которая пришлась на их долю. Сражались отважно, не только охрана, но и обычные слуги, от женщин и стариков до последнего мальчишки на побегушках. Стреляли из окон, лили кипяток, бросали на головы нападавшим стулья и все, что попадалось под руку. Захват городского особняка Верретов уподобился взятию крепости в миниатюре.

Шайку бандитов такое сопротивление могло бы спугнуть, а вот Свору, увы, только раззадорило. Те, кто служил Алому Генералу, боялись лишь одного-единственного человека на всем белом свете, зато его — пуще Темного Властелина, и по приказу Оскара Картмора, не задумываясь, прыгнули бы в огонь. Одному из Псов разбило голову каминными часами (их тут же присвоили его подельники), другой, обварившись, подыхал от ожогов, но в итоге особняк пал.

Нет, у защитников дома не было ни единого шанса, и теперь через выбитые двери и окна на них обрушилось кровавое возмездие за излишнюю преданность.

Что ж, пусть винят своего хозяина. Если бы лорд Веррет сдался властям, участь его слуг была бы не столь ужасной. Кто-то успел бы улизнуть, а остальных арестовали бы, чтобы выяснить под пыткой, что они знают о заговоре. Потом тихо-мирно переправили бы в темницу, откуда через несколько лет самые безобидные — и выносливые — могли даже снова выйти на свет Божий.

Переступив через труп и пнув ногой неженку-новичка, Кевин вышел из комнаты. Оставалось еще найти самого Веррета…

По коридору уже тянуло дымной гарью, но, дорвавшись до веселья, псы из Своры не обращали на разгоравшийся пожар никакого внимания.

Вот Утвер — сверкая голым задом, яростно вонзает уд в бабенку, которую завалил на комод лицом вниз. Живую ли еще, мертвую ли, не разберешь, а уж Утверу и подавно плевать.

За углом Чокнутый Марч с не меньшим энтузиазмом тыкал ножом мужчину, чья грудь уже давно превратилась в красное месиво. Однажды приступ слепой ярости будет стоить Марчу жизни, но вряд ли сегодня.

В этом была проблема со Сворой — рано или поздно они оказывались в полной власти своих животных порывов.

Алого Генерала удалось догнать на втором этаже.