Чтение онлайн

Сыновья у меня ребята не робкие, не хилые, постоять за себя могут. Но вот школа: то старшеклассники на тебя наехали, то несправедливость на уроке, то девчонки обзываются. А потом -на улицу, и снова надо отбиваться. Попробуй вырваться из всего этого гвалта и будь добрым, научись любить - попробуй жить так, как учит тебя Церковь. А это возможно, только если с этим миром порвать, не иметь с ним никаких контактов.

Или на работе - даже самой доброй. На врачебной стезе, например. Указами и претензиями, бумажками и графиками и тут вас приучат жить не по совести, а по отчёту и цифрам. Приучают думать о защите раньше, в нем появится необходимость. И кто? Те же люди, которых вы завтра встретите в церкви.

Что-то главное утрачено, забыто. В Парижском музее есть эталоны метра, килограмма, литра. Все эти эталоны лежат под стеклянными колпаками, в них проверено всё до тысячных и десятитысячных долей. А что такое «эталон человека», тот образец, к которому должно стремиться? Ответ вы знаете. Мы жизнь по Христу меряем, Он для нас приМЕР. Значит, и отношение к Церкви должно быть по мере, которую Он задал.

– Какое?
– спросите вы.

Не найти ответа другого, кроме как жизнь по заповедям. И при этом нужно понять: не отношению к Церкви Он учил, а отношению к жизни. Две первых заповеди важнее всего - это заповеди о том, как жить, о самой жизни. У нас вывернуто наизнанку понятие «умение жить», отсюда и вся эта суета с профессионализмом. Сейчас под «умением жить» подразумевается полное забвение вопроса о смысле жизни, и... полное вытеснение из души памяти смертной.

Сдаётся мне, что жизнь люди тем меньше понимают, чем реже сталкиваются с её границей - со смертью. У Шолохова в романе «Тихий Дон» есть описание молодых удалых казачков, которые не боятся пуль. До первого ранения. Если повезёт. Если сразу глаза не закроет, не успев удивиться, как это просто. И вот зацепит его кусок свинца, вырвет сухожилия, покрошит рёбра, и кричит он, сердечный, в небушко глядя, маму зовёт. И, наверное, сам не знает, какую маму - ту, что где-то в голодной станице осталась, или Ту, что с Небес на него смотрит. И вот тогда оно начинает приходить - это самое умение жить. Только теперь уже настоящее, без кавычек. Из этого и рождается личность, способная не мельтешить, не вертеться, а предстоять перед Богом.

Отец мой рассказывал, как однажды после войны он на костылях, с двумя вёдрами тюльки ездил в Днепропетровск, чтоб продать или обменять рыбу на хлеб. Обменял. Съесть успел пол-осьмушки. Подошли лихие ребята, сбили инвалида, отобрали и хлеб, и кортик, костыли в сторону откинули...

«Кипело в душе так, что я от ярости умереть мог, - рассказывал отец.
– И вот сижу с разбитым носом на железнодорожной насыпи, до костылей ещё доползти надо. И тут собака подбегает бродячая и смотрит на меня... «Иди отсюда!» - кидаю в неё камнями с насыпи. А она смотрит на меня и смотрит. И вдруг тихо у меня стало на душе. Тихо-тихо... И уютно, как у Христа за пазухой. Я ведь живой. Сейчас доползу до костылей, поеду домой... И пусть дома-то нету. Зато есть сарай со старыми рыбацкими сетями. Есть море... А собака смотрит на меня, как сама Жизнь... Думаешь: разве ты жить после такой войны остался ради этих кусков хлеба? Вспомнил, что лежит у меня за пазухой слипшаяся медовая карамелька... Отдал её собаке. Заслужила».

Отец до Церкви так и не дошёл. Не всё сразу, но есть дети, внуки, в крови которых течёт его понимание - что такое жизнь. Как жить, когда жить нечем вообще, когда против тебя всё и все? И ещё - он помнил про смерть. Так крепко, что не скоро забудется. Смотрю в глаза своего младшего сына. Он тоже помнит, хотя, может, и не понимает до конца, откуда в нём это...

Можно ли «профессионально жить»? Точно так же, как быть «профессиональным православным». Жить можно православно. Наполняя любовью и добром, радостью бытия и незлобивостью каждую минуту, каждую встречу и серьёзные в своей бессмысленности отчёты перед начальством. Важно ярко радоваться всему. Ибо по ту сторону нашей системы координат вам обрадуются и вас полюбят ровно настолько, насколько вы любили и славили жизнь по эту.

2010 год

Известны две самые древние надписи. Обе из дошумерской эпохи, им более 7 тысяч лет. Появились они до Великого Потопа, а потом встречались во всех эпохах. Одна надпись гласит: «О Боже! Что за дети пошли непослушные...» Другая надпись: «Я голоден. Пришлите пшеницы и кунжута».

Голод и беспокойство о будущих поколениях - вот что долетело до нас из глубокой древности.

Ещё 500 лет назад, во времена Ивана Грозного, на территории нынешней Республики Коми хлеб ели пять процентов населения, да и то - преимущественно по праздникам. Основной пищей были дичь, рыба и лесная ягода. Во времена Бориса Годунова, на рубеже 16-17 веков, судя по дозорным книгам Яренского, Лоемского, Киберского уездов, хлеб сеяли в 1: 5 доле от потребности. Сеяли не всегда, потому что в четырёх годах из десяти случался неурожай, вымораживало и недозревало. Мёртвые деревни были реальностью каждые пять лет вплоть до Екатерининской эпохи, до 1776-96 годов.

Рожь и ячмень - только это было хлебом. Пшеницу на Выми, например, научились доводить и сберегать в более-менее «едо-мых» объёмах только к 1847 году (так указывают «Вологодские губернские ведомости» 1853 года). Основная доля хлебов всё-таки «торговалась». На Вятку и Чердынь шли караваны с пушниной и «питиряком» (так называли тушки мороженого рябчика), а оттуда - с порохом, сахаром и зерном.

В 1637-41 годах на Выми были такие неурожаи, что, например, в Онежье оставалось трое взрослых жителей (по дозорной книге 1608-го их было более 500 человек). Это не значит, что все умерли: часть ушла на верхнюю Вычегду и на Соли Камские, но большая часть людей, действительно, погибла. Похожий голод поразил Турью, Усть-Вымь, Княжпогост и Онежье в 1676 году. На Мезени после голодовки 1676 года оставались три деревушки, на Сысоле «збродили» (т.е. ушли) целыми кланами и родами - кто на Пермь, кто на Чердынь, кто, как ни странно, ушёл на Печору - на Север.

Хлеб - слово, ставшее символом победы над голодом, пришло к нам из Греции. Возможно, оно пришло в 13 веке после разгрома Константинополя крестоносцами, когда тысячи, десятки тысяч православных греков пытались найти спасение в славянских землях на востоке. Но, возможно, слово «хлеб» пришло и ещё раньше - из изобильных тех же греческих колоний Крыма и Черноморского побережья Кавказа. «Хлибанос» -это небольшие низкие горшочки, в которых выпекался хлеб и на стол подавался часто вместе с горшками. Посуда «хлиба-нос» - нечто среднее между розеткой и глубокой тарелкой. Не правда ли - не в похожих ли формочках и сегодня выпекают хлеб?

Некоторые филологи утверждают, что слова «хлеб», «хлябь», «лепить» и «лепота» (т.е. красиво, ладно, добротно сделанное и служащее) в славянских и праславянских истоках -однокоренные слова. Однако большинство всё-таки сходятся во мнении, что слова оказались просто похожи.

На столе средней семьи Древней Руси и вплоть до Екатерининских времён хлеб был редок и представлял собою продукт, сильно отличающийся от того, что мы сегодня называем хлебом. Это были булки из муки грубого помола, перемешанные с соломою, крапивой, ягодой и пареной репой (на праздники - с морковью), где самой муки было едва ли треть. Императрице Екатерине Великой народ наш благодарен в своём преумножении не только за административные реформы, отмену смертной казни, формирование первого бюджета (до неё годовые расходы и доходы никто не считал), но и за приток с Запада её земляков-немцев, пришедших с другим уровнем земледелия и кулинарии, бытоустройства и медицины (от гигиены до аптечного дела). При Екатерине же впервые власть стала считать трудовые ресурсы россии, в ней зарождалось понимание «человеческого фактора», а, значит, борьба с голодом была борьбой за преумножение народа российского и за благосостояние людей. К слову, за век после Екатерины население россии увеличилось в шесть раз!

Двадцатый век стоит особняком в истории страны. Две мировые войны, ГУЛАГ и русская Голгофа с гонениями на христиан и крестьян (что, по сути, в россии было одним и тем же) поставили страну в положение, когда ценность хлеба несколько раз за столетие для миллионов людей была дороже золота. За голодомор 1921-го на Волге и 1933-го года на Украине мы потеряли около 10 миллионов человек. В блокадном Ленинграде только от голода погиб почти миллион человек. Причины разные, но безбрежное горе людское начиналось там, где пропадал хлеб. За него отдавали художественные и антикварные ценности; им, как единицей измерения, поверяли стоимость других вещей. Ещё в 60-х годах и даже позже можно было слышать в выступлениях чиновников и читать в газетных публикациях, что, например, «новая радиола «Волга» сопоставима в стоимости 1040 буханкам серого пшенично-ржаного хлеба», что «зарплата механика на селе равна 900 батонам» и т.д.

Чёрный хлеб - не элитный нынешний, Бородинский, например, а настоящий тяжёлый, похожий на кусок чернозёма, в 60-х годах стоил 10-12 копеек за килограмм. Я помню, как его продавали на вес в «лагерном» магазине Княжпогоста («лагерным» магазин назывался, потому что снабжение его было по линии снабжения «УстьВымьлеса», ещё недавно - «УстьВымь-лага»). Тогда так и различали хлеб - чёрный, серый и белый. То, что сегодня называют «чёрным хлебом», тогда называлось «серым». Никаких тебе Барвихинских или Баварских хлебов. Были караваи из сельских или лесопунктовских пекарен, которые пеклись побольше размером и попышнее, а потому командировочный люд на лесопунктах и в сёлах, как деликатес, покупал такой хлеб себе и знакомым по несколько буханок. Впрочем, в 60-х, конечно, с хлебом было уже несравненно легче. С ассортиментом тоже. Тогда ситуация с продовольствием и достатком людей менялась прямо на глазах. У проходных заводов в Сыктывкаре, в Ухте, у контор леспромхозов стояли вместе с «досками почёта» и доски с цифрами статистики. Выглядело это примерно так: «В 1967 году рабочие завода (или леспромхоза) купили два автомобиля - «Запорожец» и «Москвич», в минувшем 1968 - уже пять автомобилей и двенадцать мотоциклов, в том числе пять с коляской, а в нынешнем 1969 году - восемь автомобилей и 36 мотоциклов». Здесь же были цифры купленных холодильников, телевизоров, радиол, велосипедов. Сегодня это выглядело бы странно и для кого-то даже кощунственно (считают содержимое моих карманов!), но тогда это всё воспринималось как что-то обнадёживающее, как совместная победа над нищетой и как дружное планирование общих перспектив.