Чтение онлайн

Змей-искуситель к Груне являлся. Всю жизнь и высосал.

Фотография в рамке вернулась на свое место в серванте, поскольку это была семейная реликвия, связанная с очень приятными воспоминаниями. Потому что ни Есенин, ни его портрет ничем не виноваты перед Груней, и для других ничего ужасного в них нет. Если только они не хотят заполучить мертвеца себе в женихи.

***

Дед Власий говорил, что есть разные способы избавиться от любостая, так он огненного змея называл, некоторые — анекдотические. Рассказывал и ухмылялся. Я уж не помню, по какому поводу разговор был, но точно не по поводу семейной истории моего одноклассника.

Эту историю я много позже услышал и уже сам полученные от деда знания на эту ситуацию перевел.

Первым делом надо было, чтобы у самой Груни морок спал. Чтобы увидела, что не сапогами жених стучал, а козьими копытами, могла бы и хвост разглядеть, у летунов всегда-всегда хвост имеется — никуда не скроешь. Но надо, чтобы сама заподозрила неладное, присмотрелась, разглядела. Чтобы рассказала потом другим людям, что с ней беда творится, доверилась им.

Иногда бывает достаточно помолиться, Господа помянуть. Любостай, как любая другая нечисть, ни одну молитву правильно выговорить не может, слова коверкает. Как именно коверкает слова и какую молитву надо сказать, дед Власий мне не стал рассказывать. Это я сейчас понимаю, что по малолетству и присущей возрасту дурости не смог сделать правильные выводы, а вместо этого решил, что дед Власий молитв сказать не может, поскольку сам их не знает из-за коммунистического воспитания.

К детям, чистым невинным душам, змей-любак подойти не может, даже если примет облик их отца или матери. Взяла бы Груня кого-нибудь из младших братьев-сестер, с собой положила спать, может, и смогла бы спастись.

А еще были забавные, по мнению моего деда, способы. Во всяком случае, рассказывал он про них с удовольствием и смешками. Хотя какой тут смех, когда нечисть к несчастному человеку ходит.

Надо, говорил дед Власий, что-то такое сделать неправильное, перевернутое, на что нечистый всенепременно отреагирует, потому что это

его

отличительная черта. Сам-то нечистик полностью скопировать человеческий облик не может, а вот нарушение правил и обычаев человеком сразу замечает. Так в народе считается.

Например, если есть разнополые дети, то к приходу любостая надо их посадить, как жениха и невесту, имитируя свадьбу. И будто бы змей непременно удивится-возмутится: «Что за неслыханное дело, чтобы брат с сестрой женились?»

— А ты ему с козырей, — поучал дед Власий, — мол, а что за неслыханное дело, чтобы покойник ходил?

— Так просто? — удивлялся я.

Дед на это недовольно хмурился:

— А ты сам попробуй не испугайся дьявольщину начистоту вывести. А не ровен час, он взбесится и набросится, убьет? Когда ты про давно прошедшее слушаешь, не страшно. И когда не подозреваешь, что общаешься с нечистой силой, тоже не боишься.

Дед Власий тут опять повеселел и рассказал следующий способ избавления от любостая:

— Это девицам и вдовицам подходит. Надо перед приходом нечистого сесть на пороге, чего в обычной деревенской жизни делать нельзя. Порог — дурное место. Сесть, значит, и волосы чесать, будто вошей выбираешь. А самой в кулачок конопляного семени набрать да в рот кидать, будто из волос выбрала. Любостай обязательно спросит, что это ты делаешь. Вот тут и сказать: «Вшей ем». — Дед Власий расхохотался, по коленке хлопал и повторял: — «Вшей ем!» Разве можно вшей есть?

Я как-то не очень просекал его юмор.

— А разве может мертвый к живому ходить? — спросил вдруг дед, внимательно глядя на меня.

Будто чего-то ждал, чтобы я как-то отреагировал по-особому. Я не понимал, но все равно говорил:

— Я все понял, дед.

— Все понял, значит? Хорошо... — И замолк, задумавшись о чем-то своем.

***

Я украл дощечку с Есениным, хотя она стоила копейки, а для продавца и вовсе никакой ценности не имела. На меня он не подумал, ведь кто я был — простой зевака, случайно притормозивший у прилавка, пока какая-то дама-покупательница приценивалась то к одной, то к другой вещице.

А может, он вообще не обнаружил пропажу. Похож был на залетного, то есть работал на более крупного продавца, пока тот обслуживал другой прилавок. Известны мне такие: прибегают самые ранние и начинают скупать за бесценок у пенсионеров и других мелких продавцов всякую всячину, чтобы потом выложить у себя с огромной наценкой. Пенсионерам больше всех не везет: они не знают реальных цен, продают свои собственные вещи, купленные во времена молодости и достатка, часто ненадеванную и даже не распакованную одежду, лежащую годами где-то в глубине шифоньера на верхней полке. Приносят игрушки, оставшиеся от детей и ненужные внукам. С удовольствием вступают в беседу, рассказывая даже больше необходимого о себе и о каждой продаваемой вещи. Тусуются друг с другом — эдакий клуб по интересам, а не просто возможность заработать что-то дополнительно, помимо пенсии. Есть и такие, у которых цену спрашивать стыдно, — скажут: «Пять копеек» — и сожмутся, будто не свои вещи продавать пришли, а милостыню просят. Лучше самому назвать приемлемую цену, так тебе еще и подарочек сунут, конфетку. Спасибо, мол, за покупку.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Тогда, в доме у дедова знакомца, Алексея Ивановича, мы есть не стали.

— Мы перекантоваться пришли, а не объедать.

Дед быстро отвел меня к ларьку с чебуреками, где мы с ним поели. Эти чебуреки почему-то показались мне чрезвычайно вкусными, наверное, я сильно проголодался. А когда вернулись, Алексей Иванович сидел одиноко на кухне и ковырял алюминиевой вилкой прямо в банке со шпротами, вскрытой очень неумело. Перед ним стояла бутылка с мутной жидкостью, как я сейчас понимаю, с самогоном. Вот только тогда, как дед научил, я вежливо сказал:

— Прошу пустить нас ночевать. Нам не век вековать, ночь ночевать.

Именно такими словами. Как у чужого домового просишься. Это мне потом уже дед рассказал, не помню уже, с чего у нас разговор зашел.

Я был уверен, что Алексей Иванович пошутит по этому поводу, но он только молча и важно кивнул, разрешая. Это был единственный наш с ним разговор, да и то говорил-то только я. Мой дед на правах старого приятеля бесцеремонно открыл ящик кухонного шкафа, порылся в столовых приборах, вытащил повидавшую жизнь вилку и тоже присел к Алексею Ивановичу, с ходу подцепив шпротину, — вопреки своим собственным словам, что не объедать человека пришли.

Потом дед Власий как бы мимоходом повернулся ко мне и головой мотнул: мол, выйди, недетское это дело. Ступай, ступай.

Поскольку я был сыт, а трапеза дедова приятеля вызывала у меня некоторую брезгливость, я без сожаления покинул стариков (а пятьдесят лет для меня, мелкого, был уже пожилой возраст, потому Алексей Иванович тоже вполне подпадал под эту категорию) и пошел шататься по участку и разглядывать железяки, щедро рассыпанные тут и там.

Это все я вспомнил в одно из заурядных посещений блошиного рынка.

На покрытом целлофановой пленкой столике лежали столовые приборы, будто бы вынесенные из дома Алексея Ивановича. Такое у меня создалось впечатление. Но именно благодаря этому невольному сравнению я задержался возле столика, разглядывая товар.

На вилке написано: «Дети — цветы жизни» — и цветочки там и сям. Маленькая, облупленная, никелированная, трезубая. Такие делали в конце сороковых из нержавейки, целые наборы: вилка, ложка, нож. Детский набор.

Сейчас использовать ее по назначению, тем более дать ребенку — побрезгуешь. Уж больно неказисто выглядит и небезопасно. А вот использовать как холодное оружие — милости просим. Как мы в детстве говорили: «Не бойся ножа, бойся вилки: один удар — четыре дырки!» Ну или, как в этом случае, три дырки.