Чтение онлайн

Поэтому очки я старалась не носить без лишней надобности, в знакомых местах ориентируясь по памяти, не вглядываясь в лица прохожих, чтобы не показаться невежливой, не узнав кого-нибудь. Дома вообще очки мне были не нужны, как я себя убеждала.

И выглядел теперь мир вокруг меня как тем летом, когда Гришка утонул.

Каждое лето мы приезжали на каникулы к маминой двоюродной бабушке в деревню Часомы. Пока баба Фая была жива, даже прополкой огорода особо себя утруждать не приходилось — она все делала сама. Все мелкие отпрыски родственников толклись на улице водили дружбу с местными ребятами и хлопот не доставляли, разве что ели невероятно много, восполняя потраченную энергию.

Баба Фая хитро скармливала нам зелень с огорода, вареную картошку с молоком, пекла ржаные лепешки, блины и на завтрак варганила огромную сковороду яичницы с луком, а в остальное время мы утоляли голод набегами на бесхозные сады у заброшенных домов, которых с каждым годом становилось все больше, или паслись в малиннике на опушке леса.

Недалеко от деревни было Кузутень-озеро (именно так его местные называли), но мы его особо не жаловали. По нашему берегу оно заросло кленником, совсем заглушившим остальные растения. Когда-то, может, озеро и было пригодным, но во времена моего детства в нем и рыбачили редко, и не купались совсем. Причины я не знаю.

Если уж хотелось настоящего купания, то снаряжали телегу, набивались в нее всей ватагой и ехали через лес до Ичетинки, нормальной полноводной реки. Там на песчаной отмели мы и купались, и дружно прыгали на одной ножке, вытряхивая залившуюся в ухо воду: «Мышка, мышка, вылей воду из колодца в огороду!»

Как-то раз после дождя шел дядя Макарий, старик один из деревенских, и услышал, как в кленнике кто-то шуршит, плещется. Он решил, что это коза или корова у кого-то сдуру полезла и завязла, и пошел выручать. И сначала так и увидел: что-то темное, волосатое сидит на камне у самой воды и как-то дергается.

А присмотрелся и обомлел: никакая это не коза, а незнакомая женщина, абсолютно голая, вроде не старая, груди большие, обвислые, но вся она в дряблых складках кожи, будто нацепила костюм на пару размеров больше (если, конечно, бывают костюмы из человека). Отталкивающее зрелище. Волосы черные лицо занавешивают, настолько длинные, что прямо в воду спускаются. Сидит, раскачивается из стороны в сторону, каким-то грязным гребнем, больше похожим на корягу, чешет волосы и монотонно не то поет, не то стонет.

Первый порыв у дяди Макария был по-тихому сбежать. Казалось бы, голая женщина, титьки огромные, чего тут пугаться. Наоборот даже. А на старика страх накатил. И все же любопытство взяло верх. Женщина абсолютно незнакомая, нездешняя. И нигде одежды не видно. И поет, по-русски поет, а слов не понять. И голос такой странный — вроде женский, а вроде и нет, больше какой-то бесполый.

Дядя Макарий застыл и вслушался. Только начал прислушиваться, и будто настройку подкрутили у радио

приемника:

— Пришла пора, а Гришки нет! Пришла пора, а Гришки нет!

А потом женщина обернулась на дядю Макария, волосами тряхнула, а лицо у нее ужасное, только одни черные глаза без белков, и рот жабий.

— Пришла пора, а Гришки нет! Как бы и твоя пора не пришла, старый!

И в воду со всей дури рухнула, где сидела.

Тут дядя Макарий и ломанулся прочь. Боялся, что погонится за ним водяница, ибо кто еще это мог быть. Но добрался до людей живым и невредимым.

Он, конечно, в деревне сразу всем рассказал. Но не особо ему поверили. Ну просто как так: незнакомая голая баба, да еще без носа. На озере, где никто не купается. А после дождя, это каждый ребенок знает, в воду лезть вообще строго-настрого запрещено. Выпил, видать, дядя Макарий да лишка хлебнул. Вот и померещилось.

Померешилось...

Через полторы недели на Кузутень-озере утонул Гришка Пупырин. Пошел рыбачить, да и не вернулся. Вот какого рожна, спрашивается, полез, если предупреждали? И тело-то не сразу нашли. Потом только в кленнике на берегу по запаху обнаружили.

Когда я приехала на летние каникулы, то мне эту историю про дядю Макария и водяницу первым делом рассказали. А он, к слову, и не пьяница никакой, и в своем уме, обычный деревенский старик, всю жизнь прожил на одном месте, в колхозе работал. Мне кажется, на него напраслину возводили.

А тогда не особо и темно было, так, самое начало сумерек, скорее даже намек на них. Мы своей компашкой ходили на луга и к краю леса по малину и землянику и просто костер пожечь и побеситься, а теперь возвращались мимо Кузутень-озера в свою деревню. И тут я сообразила, что на лугу оставила кофту, наверное, на стогу сена. Можно было бы вернуться за ней завтра, но ночная роса вымочила бы ее, да и баба Фая не одобрила бы. Кофта была хорошая, городская, поэтому я ни секунды не сомневалась.

Крикнув своим, чтобы шли без меня, я их догоню, бегом побежала на луг, сразу нашла кофту и со спокойным сердцем, не особо торопясь, пошла по тропинке, делающей петлю вдоль Кузутень-озера, заросшего пленником. Впереди уже можно было разглядеть деревенские крыши. Пряно пахло луговыми травами и немного подванивало тиной с озера. Изредка небо с пронзительным писком прочерчивали стрижи.

И тут в пленнике кто-то зашумел, выбираясь на тропинку. Страха я вообще не испытывала. Диких зверей, кажется, у нас не водилось, или я просто о них не думала. Да и чего бояться, если ребята только что здесь прошли и наверняка еще недалеко. А из пленника вышел наш, деревенский. Он заулыбался и рукой с удочкой махнул:

— Привет, Светланка!

Про дядю Макария я напрочь забыла. А потом сразу вспомнила.

— Ты же вроде утонул, Гриша, — не очень уверенно откликнулась я.

Как-то неловко мне стало. Может, я ошиблась, и с историей про водяницу вовсе не Пупырина Гришку упоминали, а кого-то другого. Вот же он. Не обиделся на мои слова, а только в кулак прыснул со смеху.

— Ты чего, Светланка? Ты же видишь, что не утонул!

Чтобы лучше разглядеть, надо подойти поближе. А мне совсем не хотелось к нему приближаться. И чтобы он сам ближе подошел — тоже не хотелось.

Какой-то мутный облик — вроде узнаю, а вроде и нет. Ясно одно: это Гришка, и голос его, и одежда. Но смутный, расплывчатый, как и чувство тревоги, которое он вызывает у меня.

— Иди лучше сюда, скупнись, здесь славная водичка!

И шаг делает ко мне.

И вот тут я, забыв про все на свете, заорала во все горло и бросилась бежать прочь не разбирая дороги.

Гришка, как все деревенские, никогда не предложил бы ребенку искупаться в нашем озере, да еще в сумерках. И еще, когда он шагнул вперед, я совершенно четко разглядела, что у него, у Гришки Пупырина, нет носа...