Чтение онлайн

Такое насильственное разделение семей было самой большой брешью в броне защитников рабства, и сквозь эту брешь аболиционисты начали наносить свои удары. Одно из наиболее веских моральных обвинений институту рабства было предъявлено трудом Теодора Уэлда «Американское рабство без прикрас», впервые опубликованным в 1839 году и выдержавшим несколько переизданий. Составленная преимущественно из отрывков рекламных объявлений и статей в южной прессе, книга обличала рабство устами самих рабовладельцев. Среди сотен похожих заметок в книге выделяются объявления о вознаграждении за поимку беглых рабов, содержащих такие пассажи: «Скорее всего, он подастся в Саванну, так как, по его словам, его дети живут в тех краях», или рекламные объявления, подобные взятому из нью-орлеанской газеты: «ПРОДАЖА НЕГРОВ. Негритянка 24 лет от роду, с двумя детьми восьми и трех лет. Указанные негры продаются оптом или в розницу в зависимости от желания покупателя» [54] .

Гарриет Бичер-Стоу использовала книгу Уэлда как источник для некоторых сцен «Хижины дяди Тома» (о которой речь пойдет ниже). В написанной в сентиментальном стиле, ставшем популярным благодаря хорошо продаваемым женским романам, «Хижине дяди Тома» основной упор делался именно на разделении семей, с наибольшей вероятностью способном растрогать сердца читателей из среднего класса, которые холили и лелеяли своих детей и супругов. Сцены, когда Элиза бежит через скованную льдом Огайо, чтобы спасти своего сына от лап работорговца, и когда Том оплакивает своих детей, оставшихся в Кентукки, тогда как его самого продали на Юг, стоят в ряду незабываемых сцен американской литературы.

Хотя многие читатели на Севере и прослезились, узнав о горькой судьбе Тома, политические и экономические аспекты рабства вызвали больше разногласий, чем моральные и общечеловеческие. Рабство казалось все более странным институтом в демократической республике, переживавшей стремительный переход к промышленному капитализму, основанному на свободном труде. По мнению растущего числа янки, рабство подрывало ценность труда, замедляло экономическое развитие, препятствовало образованию и порождало господствующий класс рабовладельцев, претендующий на управление страной в интересах этого отсталого строя. Рабство подрывает «разум, законность и энергию», — утверждал в 1840-х годах лидер вигов Нью-Йорка Уильям Генри Сьюард. Рабство оставило на Юге «истощенную землю, старые, приходящие в упадок города, ужасные, заброшенные дороги… полное отсутствие предприятий и новшеств». Это явление «несовместимо с… безопасностью, благосостоянием и величием нации». Рабство и свободный труд, как сказал Сьюард в своей самой знаменитой речи, являются «системами-антагонистами», между которыми зреет «неотвратимый конфликт», который должен привести к упразднению рабства [55] .

Однако было ли рабство отсталым и неэффективным институтом (как заявлял Сьюард) или нет, никто не мог оспорить его необычайную производительность. Урожаи хлопка-сырца с начала XIX века удваивались каждое десятилетие — рекорд среди всех видов сельскохозяйственной продукции. Хлопок с американского Юга, выращиваемый преимущественно невольниками, составлял три четверти всех мировых поставок. Товары с Юга обеспечивали три пятых американского экспорта, принося в страну деньги, игравшие важную роль в экономическом росте. Безусловно, рабство сделало Старый Юг «отличающимся» от Севера, однако вопрос о том, перевешивали ли эти отличия сходство этих регионов и порождали ли они «неотвратимый конфликт», остается спорным. В конце концов, Север и Юг имели один язык, одну Конституцию, одно законодательство, равную приверженность республиканской форме правления, господствующую протестантскую религию, британскую кровь в жилах, единую историю и воспоминания об общей борьбе за государственность.

Однако к 1850-м годам американцы по обе стороны невидимой линии, отделявшей свободу от рабства, стали делать упор как раз на различиях, а не на сходстве. «Янки» и «южане» (southrons), конечно же, говорили на одном языке, но стали все чаще употреблять эти прозвища с намерением оскорбить. Законодательная система также стала фактором раздора, а не единства: северные штаты приняли законы о личной свободе, игнорирующие государственный закон о беглых рабах, пролоббированный южанами; находящийся под контролем южан Верховный суд отклонил право Конгресса воспрещать распространение рабства на новых территориях, и это постановление многие северяне сочли позорным. Что касается общих протестантских ценностей, раздоров и тут было больше, чем согласия. Две крупнейшие деноминации — методисты и баптисты — раскололись по вопросу о рабстве на враждующие церкви; третью по популярности, пресвитерианскую, также терзали распри. Принципы республиканизма понимались опять-таки противоречиво, а не одинаково, ибо большинство северян интерпретировали их как принципы свободного труда, а южане настаивали на том, что одним из ключевых понятий республиканской свободы является право на собственность, в том числе и на рабов.

Деятели с обеих сторон с гордостью или тревогой оперировали количественными показателями, выражавшими различия между Севером и Югом. С 1800 по 1860 год на Севере присутствие рабочей силы в сельском хозяйстве сократилось с 70 до 40%, тогда как на Юге осталось прежним — 80%. Лишь десятая часть южан проживала в городах (по оценке переписей), по сравнению с четвертью северян. Семь из восьми иммигрантов селились в свободных штатах. Среди мужчин, достаточно (до войны) известных, чтобы впоследствии попасть в «Словарь биографий выдающихся американцев», военная профессия пользовалась вдвое большим спросом на Юге, нежели на Севере, тогда как среди выдающихся литераторов, врачей, деятелей искусства и образования это соотношение было прямо противоположным. Янки в три раза больше были представлены в бизнесе и в шесть раз больше среди инженеров и изобретателей [56] . Доля посещающих школы детей была на Севере в два раза больше; практически половина жителей Юга (с учетом рабов) была неграмотна, тогда как среди населения свободных штатов таковых было всего 6%.

Многие консервативные южане высмеивали веру янки в образование. Southern Review задавалась вопросом: «Это что, способ производить производителей? Обучение всех детей грамоте — это поможет людям, зарабатывающим на жизнь своим трудом, приобрести профессию?» [57] Священник из Массачусетса Теодор Паркер в 1854 году отвечал на это: «Юг является противником промышленности Севера: наших шахт, предприятий, нашей торговли… противником демократической политики нашего штата, демократической культуры наших школ, нашему демократическому общественному труду» [58] . Гусь свинье не товарищ, соглашался юрист и плантатор из Саванны Чарльз Джонс-младший. Янки и южане «настолько отличаются по климатическим условиям, моральным установкам, религиозным воззрениям, имеют столь различные точки зрения по вопросам чести, истины и мужества, что дальнейшее сосуществование их в одной стране невозможно» [59] .

Но в основе всех этих различий лежало существование вполне определенного института. «По вопросу о рабстве, — отмечал Charleston Mercury в 1858 году, — Север и Юг… образуют не просто две различные нации, но две соперничающие, враждебные нации» [60] . Такое соперничество ставило под угрозу будущее республики. Для американцев XIX века Запад знаменовал собою будущее, а освоение западных земель являлось источником жизненной силы. Пока противоречия по вопросу о рабстве касались моральных аспектов рабовладения, двухпартийной системе удавалось сдерживать страсти, но когда в 1840-х годах встал вопрос об экспансии рабства на новые территории, конфликт стал неизбежен.

«На запад расширяется Империя», — писал о Новом Свете епископ Джордж Беркли в 1720-х годах. На запад смотрел и Томас Джефферсон, чтобы сберечь «империю свободы» для будущих поколений американских фермеров. Даже ректор Йельского университета Тимоти Дуйат, который, будучи федералистом из Новой Англии, принадлежал к региону и политической организации, выражавшим наименьший энтузиазм в отношении экспансии на запад, красноречиво высказался в своем стихотворении 1794 года:

Полвека спустя другой янки, который никогда не был на Западе, также нашел его притягательность неотразимой. «На восток я всегда еду по принуждению, — писал Генри Дэвид Торо, — но на запад я всегда еду свободным. Человеческий прогресс движется с Востока на Запад» [61] .

«Отправляйся на Запад, юноша», — советовал Хорас Грили во время депрессии 1840-х годов. И действительно, они шли на запад, эти миллионы в первой половине XIX века, повинуясь неодолимому побуждению. Один отправляющийся на Запад переселенец писал: «Запад — вот наша цель, ибо больше ничего не осталось. Для бедняков существует только новая страна». «Старая Америка, кажется, рушится, и люди едут на Запад», — писал один из пионеров, направляясь в Иллинойс в 1817 году. «Мы редко теряем друг друга из виду на большой дороге, ведущей к реке Огайо, наши семьи идут с нами, то обгоняя, то отставая» [62] . С 1815 по 1850 год население региона к западу от Аппалачей выросло втрое относительно населения тринадцати первых штатов. В течение этого периода в среднем каждые три года в состав Союза входил новый штат. До 1840-х годов фронтир перемещался с использованием речной сети, в основном Огайо, Миссисипи и Миссури с их притоками, по которым переселенцы плыли до своих новых пристанищ и которые помогали им налаживать первые связи с остальным миром.

После того как в 1840-х годах за Миссисипи были образованы новые штаты, фронтир простерся на добрую тысячу миль к западу по полупустынным Великим равнинам и причудливым горным хребтам, до тихоокеанского побережья. Сквозь него были проложены наземные маршруты (можно было плыть и вокруг мыса Горн), здесь торговали бобровыми шкурами с гор, серебром из рудников Санта-Фе и шкурами скота из Калифорнии. В 1840-х годах там стали появляться и фермеры, так как тысячи американцев продали свое имущество по бросовым ценам, впрягли волов в фургоны-«конестоги» и в поисках новой жизни направились на запад по Орегонской, Калифорнийской и Мормонской тропам на земли, принадлежавшие Мексике или оспаривавшиеся Великобританией. Государственная принадлежность этих земель не особенно заботила большинство американцев, считавших «явным предначертанием» включить их в состав Соединенных Штатов. Безбрежные перспективы ожидали поселенцев, которые превратят «дикие леса, бездорожье равнин и нетронутые долины» в «великую страну бесконечных изобретений, важнейших инициатив и бурной торговли», — обещал автор одного проспекта для мигрантов в Орегон и Калифорнию. «Изобильные долины прогнутся под тяжестью плодов; по многочисленным рекам один за другим будут курсировать пароходы… весь край пересекут широкие тракты, железные дороги и каналы» [63] .