Чтение онлайн

Противников распространения рабства — фрисойлеров — на новые территории в 1847 году можно представить в виде трех концентрических кругов. Ядро составляли аболиционисты, считавшие рабство нарушавшим права человека грехом, который необходимо немедленно искупить. Их окружал и от них получал своеобразную идеологическую подпитку более широкий круг, рассматривавший рабство как зло, порождающее социальное угнетение, способствующее экономической отсталости и наносящее политический вред интересам свободных штатов [84] . В этот круг входили в основном виги (и некоторые демократы) из «пояса янки», состоявшего из штатов и районов, расположенных к северу от 41-й параллели; они считали вопрос о рабстве важнейшим в американской политике. Самый широкий круг объединял всех тех, кто голосовал за «условие Уилмота», но не обязательно считал его ключевым в вопросе судеб страны и потому был открыт для компромисса. В этот внешний круг входили такие виги, как Авраам Линкольн, видевший в рабстве «безусловное зло для негров, белых и всего государства», которое «сводит на нет несомненное влияние нашего республиканизма на весь мир, позволяя врагам свободы открыто насмехаться над нами как над лицемерами», но также полагавшего, что «обнародование аболиционистской доктрины скорее приведет к упрочению, нежели смягчению этого зла», заставив Юг сплотиться в защиту этого института [85] . Во внешний круг входили и такие демократы, как Мартин Ван Бюрен, которого мало волновали последствия рабства для самих рабов и который был союзником рабовладельцев, пока те не заблокировали выдвижение его кандидатом в президенты в 1844 году.

Все фрисойлеры (может быть, за исключением сторонников Ван Бюрена) сходились на следующих утверждениях: свободный труд эффективнее подневольного, так как использует в качестве поощрения заработную плату и амбиции, ведущие к восходящей мобильности, а не удар хлыстом. Рабство нивелирует достоинство ручного труда, который ассоциируется с прислуживанием, и, как следствие, пока существует рабство, труд белого человека обесценивается. Рабство тормозит процессы образования и усовершенствования общества, что держит белых бедняков в невежестве, как и рабов. Таким образом, рабство держит всех южан, за исключением плантаторов-рабовладельцев, в нищете и подавляет развитие многоотраслевой экономики. Следовательно, рабство нельзя допускать на новые земли, которые должны стать вотчиной свободного труда.

Некоторыми представителями двух последних кругов такие заявления делались не из «тошнотворной отзывчивости или нездорового сочувствия к положению рабов» — по выражению Дэвида Уилмота. «Негритянская раса уже изрядно распространена на нашем прекрасном континенте… Я хотел бы сохранить всю мою страну для свободного труда белого человека… где труженики одной со мной расы и одного цвета кожи смогут жить, не боясь унижения идеи свободного труда, которую сейчас порочит рабство негров». Если рабство распространится на новые территории, писал разделявший идеи фрисойлеров издатель и поэт Уильям Каллен Брайант, «то свободному труду туда дороги нет». Но если запретить там рабство, «то свободные труженики свободных штатов [устремятся] туда… и через несколько лет в стране будет изобилие активного и энергичного населения» [86] .

Южан весьма раздражали такие нападки на их социальное устройство. Одно время довольно большое число южан из-за боязни расовых волнений после эмансипации рабов разделяли убеждение в том, что рабство является злом, но в настоящее время злом «необходимым». Однако к 1830 году чувство причастности к «злу» у южан исчезло, ибо рост мирового спроса на хлопок ускорил ползучее распространение плантаторской экономики Юга. В результате нападок аболиционистов на рабовладельческий строй южане стали выдвигать встречные возражения. К 1840 году рабство уже было не «необходимым злом», а «величайшим нравственным, общественным и политическим благом — как для раба, так и для его хозяина». Рабство цивилизовало африканских дикарей, обеспечивая безопасность в течение всей их жизни, что выгодно контрастировало с ужасающей нищетой «свободных» рабочих в Великобритании и на Севере. Освободив белое население от прислуживания, рабство поднимает престиж труда белого человека и защищает его от конкуренции со свободными неграми. Классовые конфликты, которые угрожают в конце концов разрушить общество свободных тружеников, рабство также устраняет, так как «поощряет равенство между свободными людьми, распределяя их по сословиям, сохраняя тем самым республиканские принципы» [87] . При рабовладельческом укладе образовался высший класс джентльменов — поклонников искусств, литературы, культивирующих гостеприимство и имеющих склонность к государственной службе. Словом, создано гораздо более рафинированное общество, чем общество «вульгарных, отвратительных приказчиков-янки». В самом деле, размышлял виргинский сенатор Роберт Хантер, «история не знает ни одной достойной цивилизации, которая бы не основывалась на практике домашнего рабства». «Рабство является не злом, — резюмировал Джон Кэлхун точку зрения южан, — а безусловным благом… наиболее безопасной и стабильной основой свободы в мире» [88] .

Естественно, поборники рабства желали распространить это благо на новые территории. Даже те, кто не ожидал, что рабовладение будет на этих землях процветать, негодовал по поводу попыток северян запретить его, расценивая это как пощечину доброму имени Юга. «Условие Уилмота» является «унизительным проявлением неравенства» в отношении Юга, заявлял представитель Виргинии: «Фактически северяне говорят нам: „Идите прочь! Вы нам не ровня и поэтому должны уйти, запятнанные позором рабства“». Снарядив большую часть войск, завоевавших мексиканские территории, южане особенно возмущались предложением отказаться от добытых выгод. «Когда истерзанный войной солдат вернется домой, — задавался вопросом один деятель из Алабамы, — у кого повернется язык сказать ему, что он не может перевезти свою собственность на земли, обагренные его кровью?» [89] «Ни один настоящий житель Юга, — говорили многие из них, — не подчинится социальному и территориальному унижению… Лучше уж смерть, чем признание неполноценности» [90] .

Помимо чести, рабовладельцы ставили на кон «жизнь и состояние их самих и своих семейств». Принятие «условия Уилмота» будет означать включение десяти свободных штатов в Союз, предупреждал Джеймс Хэммонд из Южной Каролины, и тогда Север «вытрет о нас ноги» в Конгрессе, «объявит наших рабов свободными или еще что-то вроде этого, а нас превратит в какое-нибудь Гаити… Единственным нашим спасением является равенство сил. Если мы не начнем действовать сейчас, то мы просто-напросто пожертвуем нашими детьми, причем не последующими поколениями, а именно наших детей пошлем на заклание» [91] .

Южане подвергли сомнению конституционность поправки Уилмота. По правде говоря, прецеденты, когда Конгресс запрещал рабство на тех или иных территориях, уже были. Первый Конгресс, собравшийся после принятия Конституции, подтвердил Северо-Западный ордонанс, запрещавший там рабство. Последующие конгрессы принимали сходные ордонансы для каждой новой территории, образующейся в границах этого обширного региона. Миссурийский компромисс 1820 года запрещал рабство к северу от 36°30? с. ш. в отношении Луизианской покупки. Южные конгрессмены голосовали за эти законы, но в феврале 1847 года сенатор Джон Кэлхун предложил резолюцию, отвергавшую право Конгресса запрещать рабство. «Высокорослый, обуреваемый думами, с лихорадочным выражением лица, впалыми щеками и горящими глазами», как его описывал Генри Клэй, Кэлхун настаивал на том, что территории являются «общей собственностью» суверенных штатов. Действуя на правах «совместного агента» этих штатов, Конгресс более не мог препятствовать рабовладельцу переселять на новые территории своих невольников, как не мог запретить перегонять туда своих лошадей или свиней. Если северяне будут настаивать на том, чтобы протащить «условие Уилмота», замогильным голосом вещал Кэлхун, то результатом будет «революция, анархия, гражданская война» [92] .

В Сенате резолюция Кэлхуна не прошла — по мере приближения президентских выборов 1848 года обе основные партии старались зацементировать трещины, появившиеся в них в результате разделения по географическому признаку. Традиционным выходом из положения было бы продление линии Миссурийского компромисса по центру новых территорий до Тихого океана — такое решение поддерживал и кабинет Полка. Больной, преждевременно состарившийся президент не собирался выставлять свою кандидатуру на второй срок. Госсекретарь Джеймс Бьюкенен построил свою кампанию по выдвижению кандидатом в президенты на отстаивании границы по 36°30? с. ш. Несколько раз в 1847–1848 годах Сенат принимал тот или иной вариант подобного предложения при поддержке большинства сенаторов-южан, готовых поступиться распространением рабства на всех землях ради сохранения его легитимности на части из них. Однако северное большинство Палаты представителей раз за разом проваливало этот проект.

Водоворот президентской гонки породил еще одну доктрину — «народного суверенитета». Ее в 1848 году выдвинул сенатор от Мичигана Льюис Касс, основной соперник Бьюкенена в выдвижении от Демократической партии. Утверждая, что поселенцы на новых территориях также способны осуществлять самоуправление, как и граждане штатов, Касс предлагал им самим решать, допускать рабство или нет. Эта идея привлекала своей политической двусмысленностью: Касс не уточнял, когда именно избиратели должны высказываться за или против рабства — еще будучи жителями территории или принимая конституцию штата. Большинство современников предполагали первый вариант, и поэтому Кэлхун был противником доктрины «народного суверенитета», считая, что та может привести к нарушению прав поселенцев-южан на собственность. Однако достаточное число южан находили в идее Касса здравое зерно, что могло помочь ему стать кандидатом в президенты, хотя в платформе демократов и не одобрялся народный суверенитет. Правда, платформа эта отвергала как «условие Уилмота», так и резолюции Кэлхуна — Демократическая партия, как обычно, следовала традиции сохранять единство между северной и южной фракциями, не формулируя четкую позицию по вопросу о рабстве.

Так же поступили и виги. Они вообще не приняли никакой предвыборной платформы, а кандидатом в президенты выдвинули героя недавней войны, хотя большинство вигов были его противниками. Пример выдвижения Закари Тейлора как нельзя лучше иллюстрирует случайность выбора союзников в американской политике. Коренастый, с короткими ногами и густыми, постоянно нахмуренными бровями, небрежно одевавшийся, этот кадровый армейский офицер (не учившийся, однако, в Вест-Пойнте) не имел каких-либо известных политических убеждений и казался неподходящим для президентского кресла. Статный, внушительный главнокомандующий американской армией Уинфилд Скотт, компетентный профессионал, любитель парадных церемоний и убежденный виг, выглядел гораздо более предпочтительной кандидатурой на пост президента, если бы антивоенная партия хотела улучшить свою репутацию, выдвинув в Белый дом кандидата из действующей армии. Однако недостатки Скотта были продолжением его достоинств. Критики считали его напыщенным, также он питал слабость к написанию косноязычных открытых писем, делавших его мишенью для насмешек. Прозвище «Суматоха в перьях» (Old Fuss and Feathers) верно передавало суть его политических пристрастий. Достоинства же Тейлора, напротив, проистекали из его недостатков, как явствует из его прозвища Rough and Ready [93] . По-видимому, многие граждане в эту новую эпоху всеобщего избирательного права (белых) мужчин предпочитали, что называется, неотесанных кандидатов. Будучи героем войны, Тейлор претендовал на всеобщее обожание. Хотя именно Скотт задумал и возглавил кампанию 1847 года, окончившуюся взятием Мехико, победы Тейлора в 1846 году в районе Рио-Гранде и его необычайный триумф при Буэна-Виста в феврале 1847 года, когда он разгромил втрое превосходившие его силы мексиканцев, сделали его очень популярным еще до возвышения Скотта.

Победа под Буэна-Виста разогнала «омнибус» Тейлора до космической скорости. Вторым основным соперником старого вояки перед праймериз был Генри Клэй. Остроумный и популярный политик с изысканными манерами, 70-летний Генри Клэй имел прозвище «Мистер Виг» — он был основателем партии и архитектором «американской системы», предусматривавшей стимулирование экономического роста путем введения протекционистского тарифа, учреждения национального банка и федеральных ассигнований на «внутренние усовершенствования». Однако трижды проиграв на президентских выборах, Клэй изведал все розы и шипы долгой политической карьеры. Как и большинство членов своей партии, он был против присоединения Техаса и ведения войны с Мексикой [94] , но виги не могли рассчитывать выиграть выборы, не завоевав большинство голосов в штатах, где аннексия и война пользовались популярностью. И при такой стратегии кандидатура Тейлора была оптимальной.