Чтение онлайн

Как уже указывалось (подразд. 4.1), Просвещение отличалось от меркантилизма переоценкой роли сельского хозяйства по сравнению с международной торговлей и мануфактурами. Кроме того, следуя за Петти и Кантильоном, лучшие авторы, занимавшиеся экономическими проблемами, основывали свой анализ на определении излишка (прибавочного продукта) и ценности, рассматривая производство, распределение и обращение (обмен) как взаимосвязанные процессы. Часто они поддерживали высокие заработки по экономическим причинам и руководствовались гуманитарным духом при практическом анализе проблем, вызванных нищетой и положением бедных (упомянем, например, дискуссию – которая будет кратко рассмотрена ниже, в подразд. 6.1 – о создании благотворительных учреждений и госпиталей, а также об общественной помощи больным и сиротам). В целом мыслители этой эпохи стремились придать значимость связи между экономическим развитием и гражданским прогрессом.

В то же время отличие экономических взглядов эпохи Просвещения от взглядов последовавшего за ней этапа классической школы может быть найдено (по крайней мере, частично) в их докапиталистическом характере, неспособности полностью учесть производственные взаимоотношения и конкуренцию между различными секторами, что применительно к проблеме цены приводило – особенно на континенте и при наличии важных исключений, таких как физиократы, – к субъективным теориям (в которых цена любого товара определялась сопоставлением спроса и редкости) [187] .

Выдающимся представителем французской экономической культуры на этом этапе был Анн-Робер Жак Тюрго (1727–1781), литератор, экономист и высокопоставленный чиновник, отвечавший за экономические дела в Лиможе с 1761 г., а затем министр финансов с 1774 по 1776 г. Его самой известной работой были «R'eflexions sur la formation et la distribution des richesses» («Размышления о создании и распределении богатств», 1766) [Тюрго, 1961] [188] .

Тюрго принадлежит к следующему поколению после Кенэ и в различных аспектах представляет своего рода мост, связывающий физиократов и его современника, Адама Смита. Во многих отношениях он был ближе к последнему, чем к физиократам, хотя разделял их поддержку свободной торговли (а именно свободу экспорта сельскохозяйственных продуктов), но совершенно ясно, что не одобрял абсолютную власть, разделяя убеждение Смита (высказанное в «Теории нравственных чувств», 1759: см. подразд. 5.3 наст. изд.), что каждый человек лучше кого бы то ни было способен управлять собственной жизнью. Теории Тюрго вспоминаются, в частности, благодаря роли, которую он придавал капиталу и капиталистам-предпринимателям в процессе производства, а также благодаря его совершенно очевидно либеральным воззрениям, обобщенным фразой laissez-nous faire (дайте нам действовать), которую он процитировал в обширном некрологе, посвященном его другу Венсану де Гурнэ (1712–1759), подчеркивая его пламенный экономический либерализм [Turgot, 1759, p. 151] [189] . Laissez faire также было отличительной чертой некоторых мер экономической политики, примененных Тюрго в Лиможе, а затем в качестве министра, включая значительную либерализацию торговли зерном и отмену jurandes или ремесленных цехов. Его политические меры представляли, возможно, последнюю попытку рационализации государственного вмешательства во французскую экономику перед революцией, но они столкнулись с интересами привилегированных групп, вызвали антагонизмы и в конечном итоге привели к отставке Тюрго.

Следуя идее Монтескье (выраженной в «L’`esprit des lois» («О духе законов»), 1748) [Монтескье, 1999] о связи между политическими институтами и социальной структурой страны и ее производственной организацией (или, выражаясь более четко, материалистической идее о том, что условия экономической жизни оказывают влияние на все другие аспекты общества), Тюрго развил так называемую теорию четырех ступеней, согласно которой человеческая история последовательно проходит через четыре ступени: охота, скотоводство, сельское хозяйство и торговля. Более или менее одновременно с Тюрго, сочинения которого о «всеобщей истории» были опубликованы посмертно (см.: [Ravix, Romani, 1997, p. 95–121]), подобная теория выдвигалась Адамом Смитом в его лекциях в Глазго, также опубликованных посмертно, а затем в «Богатстве народов».

На строго аналитическом уровне Тюрго сформулировал теорию меновой ценности, основанной на полезности. Все оценки субъективны; покупатель и продавец совершают обмен, потому что они имеют различные оценки (valeurs estimatives) данного товара, представляющие собой нижние и верхние ценовые границы. Итоговая цена будет, согласно Тюрго, находиться посередине между этими двумя границами и совпадать с valeur appr'eciative, представляющую среднюю из valeurs estimatives [190] .

Другие аспекты его анализа предвосхищали – или рассматривались в качестве предшествующих – последующие теории. Например, его теория возрастающей отдачи фокусировалась на том, что впоследствии было названо предельным уровнем, т. е. на растущем количестве единиц капитала и труда, применяемых на данном земельном участке; данная теория стала одним из основных объектов критического рассмотрения Сраффы в статье 1925 г. (см. ниже, подразд. 16.4), но она была проигнорирована в дискуссии, положившей начало теории дифференциальной ренты, в 1815 г. (ниже, подразд. 7.2). В настоящее время представляется, что кое-какие метафорические отсылки к связям между различными элементами экономического поля были в некоторой степени переоценены, включая параллель, проведенную между равновесием различных товарных рынков и равновесием системы гидравлических соединений. Данная параллель, видимо, была достаточной для многих историков экономической мысли, чтобы провозгласить Тюрго предтечей Вальраса и теории общего экономического равновесия [191] . В действительности Тюрго недалеко ушел от обычных метафор, которые просто выражали идею, хорошо укоренившуюся в то время и уже распространенную в предшествующем столетии, что существует параллель между «общественным телом» и физическим миром, в частности астрономической системой, управляемой ньютоновским законом тяготения. Более того, в то время как Кенэ тщательно разрабатывал эти идеи, пытаясь построить аналитическую схему, Тюрго оставил нам лишь несколько достаточно общих наблюдений.

По сравнению с французским Просвещением, его шотландское (которое мы кратко рассмотрим в следующем подразделе этой главы, при характеристике окружения Смита) и неаполитанское направления, находившиеся на периферии европейской культурной жизни, центром которой был Париж, демонстрировали большую готовность признать несовершенство человеческой природы и невозможность прямо выводить из априорных рассуждений интерпретации конкретных экономических явлений или четкие рецепты для экономической политики.

Примером подобного подхода являются «Dialogues sur le commerce des bl'eds» (1770) аббата Фердинандо Галиани (1728–1787) [Галиани, 2012], который уже в нежном возрасте 23 лет написал знаменитый трактат «Della moneta» («О деньгах», 1751) [192] . Его замечания о доктринах физиократов были основаны на прямой критике `esprit de syst'eme и демонстрировали важность специфических обстоятельств в каждой конкретной ситуации при размышлении об экономической политике [193] .

«Диалоги» были анонимно опубликованы на французском и встретили широкое одобрение в интеллектуальных кружках Парижа. Галиани, прожив в Париже несколько лет, вскоре был вынужден его покинуть, чтобы вернуться в Неаполь. Во многих салонах европейской культурной столицы сожалели об отсутствии Галиани, с его живым стилем и дерзкой иронией. «Маленький аббат», обожавший парижскую жизнь и парижских женщин, тогда вступил в широкую переписку со своими друзьями (в особенности с Луизой д’Эпине), оставив нам необычайно богатую картину этого мира в столь значимую эпоху развития европейской культуры [194] . Кроме того, Галиани был посредником, через которого окружение энциклопедистов восприняло влияние неаполитанского философа Джамбаттиста Вико (1668–1744), которого Шумпетер [2001, т. 1, с. 171–173] считал «одним из величайших мыслителей всех времен в области общественных наук», развившим «эволюционную науку о разуме и обществе» (в том смысле, что «разум и общество являются двумя аспектами одного и того же эволюционного процесса»). Можно сказать, что историзм Вико был тем антибактериальным средством, которое в некоторой степени противодействовало антиисторицистскому рационализму картезианского направления Просвещения.

Галиани был поборником теоретического минимализма. «Я ничего не поддерживаю. Я придерживаюсь мнения, что мы не должны говорить глупости» [Galiani, 1770, p. 61], – заявлял он, и все его сочинения неизменно демонстрируют, что обоснованность любой идеи на уровне теории или экономической политики зависит от условий места и времени. В этом отношении он является ведущим представителем скептического течения просвещенческой мысли, даже более крайнего, чем Вольтер.

Галиани также можно считать наиболее значительным представителем субъективного подхода в Италии. В своем трактате «О деньгах» он тратит несколько страниц (раздел 2 первой книги) на описание роли редкости и полезности при определении ценности товаров. Своего предшественника Галиани находит в экономисте второй половины XVI в. Бернардо Давандзати, подчеркивая, однако, неспособность последнего разрешить проблему, ставшую известной под названием «парадокс воды и алмаза», т. е. высокую ценность благ, которым обычно приписывается низкая полезность, и, напротив, низкую ценность благ, которые рассматриваются не просто как полезные, а необходимые. В действительности Давандзати интересовали денежные и валютные проблемы, а к темам, которые обсуждаются здесь, он обращался только мимоходом; все что Галиани мог с одобрением процитировать, ограничивалось следующим отрывком: «Крыса представляет собой самое отвратительное животное; но при осаде Казилино все было настолько дорого, что за крысу давали двести флоринов; и это было не дорого, так как человек, продавший ее, умер от голода, тогда как человек, купивший ее, выжил» [Galiani, 1751, p. 44].

Как и в других ранних сочинениях, Галиани развивал свою линию размышлений, демонстрируя эрудированность и обильно приводя цитаты. Его тезис заключался в том, что «оценка, или ценность, является представлением о пропорции между владением одной вещью и владением другой в сознании человека» [Ibid., p. 39]. Субъективный подход к теории ценности, однако, сдерживался признанием того, что «оценивая, люди, как говорили схоласты, passive se habent» [Ibid., p. 38], т. е. оценка зависит от характеристик самого товара и условий, также внешних, которые определяют его изобилие или недостаток. Действительно: «Ценность… является причиной; и, в свою очередь, она состоит из двух причин, которые я называю полезностью и редкостью» [Ibid., p. 39], где «полезность есть способность чего-либо давать нам счастье» [Ibid.] и «редкость – соотношение между количеством вещи и тем, насколько она используется» [Ibid., p. 46]. Заключение, к которому пришел Галиани, может показаться удивительным, но оно не было большой редкостью у авторов, считающихся предшественниками субъективной теории ценности. Галиани различал две категории благ: блага, редкие по природе, и производимые блага, которые могут быть воспроизведены. В отношении последних он принимает предположение о постоянной отдаче и в связи с этим ссылается на издержки производства, в частности, на необходимый труд: