Болевой порог
Шрифт:
– Это точно темпалгин, просто другая его форма. Наверное, раньше ты пил дженерики. Этот препарат оригинальный индийский!
– Ага…индийский…рассказывай мне…был бы оригинальный…давно бы отпустило…
– Не факт! Возможно, эта боль другого характера и препарат на неё не воздействует!
– Так дай тот, который воздействует! – ору я. – Ты же доктор!
– Доктор должен иметь чёткий диагноз, чтобы лечить больного. У меня его нет. Я не имею под рукой аппарат МРТ, чтобы определить источник боли. Всё, что есть в моём арсенале – это обезболивающие таблетки!
– Слабенький какой-то арсенал. Ты же вроде здесь, чтобы меня лечить?
– Моя терапия использует другие средства, но, чтобы установить, что нужно в твоём случае – необходим диагноз. Если честно, я был готов ко всему, кроме боли!
– Да будет тебе известно, что больной и боль являются однокоренными словами, – бурчу я, в сложенные под головой локти.
Я чувствую, что таблетка таки подействовала, и боль улетучивается. Вместе с болью сходит на нет и мой гнев.
– Кстати, о боли. В твоём случае это не так уж и плохо. Боль, если она конечно не смертельная, говорит о том, что ты идёшь на поправку…
– Слушай,Эммануил, а ты точно доктор? – Внезапное облегчение, мгновенно делает меня весёлым. – Первый раз слышу, что боль, это хорошо!
– Дай мне пару дней, и ты поймёшь, что я был прав! – Эммануил встает и, обиженно сутулясь, направляется к выходу из гостиной. – У меня к тебе одна просьба. – он говорит, не оборачиваясь, будто общается с дверью. – Потерпи. Терпи боль, пока она не станет невыносимой. Когда будешь чувствовать, что совсем невмочь, я дам тебе таблеток. Боль поможет тебе…
– Поможет?!
– Она поможет тебе вспомнить!
3
Суббота! Она началась раньше обычного. Боль вернулась ночью и стала потихоньку выцарапывать меня из глубокого сна. Я ворочался, накрывал голову подушкой, пытаясь убежать, но она уже вцепилась мне в темечко, проникла под черепную кость и стала продираться вниз. Темя, виски, глаза, нос, зубы. Зу-убы! Как же это больно. Через голову будто бы пропустили разряд тока. А боль, оставив пылать поражённую голову, уже устремилась вниз. Мне показалось, что ноет каждая косточка моего несчастного тела. Бёдра, коленные чашечки, предплечья, ключицы, всё это одолела страшная ломота. Меня словно скручивали, сворачивали в спираль. Что-то невероятно сильное и лютое, пыталось выжать меня, как тряпку, выдавить из меня все жизненные соки.
«М-м-м!» – дыханье сбилось, рот свело, я не мог даже кричать. А боль уже перекинулась на внутренности. Печень, будто накачиваемая автомобильным компрессором, пыталась вырваться наружу, почки отяжелели, словно в них залили свинца. Сердце бешено колотилось и каждый удар отдавался острой болью, будто его протыкали иголкой.
«М-м-м-м!».
Я бы конечно плюнул на совет доктора и вытряс из него всё имеющееся в доме обезболивающее. Я бы это непременно сделал, если бы только смог. Боль парализовала моё тело, скрутила мышцы, она продолжала прирастать. В моих зажмуренных глазах появилась накалённая до красна спираль. Казалось, что эта спираль протянута от правого виска к левому. Спираль шипела и росла в диаметре, становилась жирной, как гадюка.
«М-м-м-м-м!»
Бах! Спираль взорвалась вместе с разлетающимся на кусочки мозгом.
***
Щелк!
Заваленный бумагами стол. Две руки нервными движениями копошатся в стопках, открывают пластиковые папки, пальцы бегло перебирают листки, выдёргивают один.
– Вот он!
– Это что? – Красномордое рыжебородое лицо нависает сверху, прищуренные глаза давят, сверлят в черепе дыры. – Я тебя просил за девять месяцев, а ты мне тычешь квартальным…
– За девять? За девять ещё не готов…но я сегодня постараюсь сделать…
– Ты должен был сделать его ещё вчера! – орёт рыжая борода. – С чем мне теперь на совет директоров идти?!
– Василий Семёнович я…
– Да пошёл ты на …растяпа! От тебя одни неприятности!
– Но я!
– Пить надо меньше и в соцсетях зависать. Ещё один такой прокол и можешь собирать шмотки!
Визгливый голос, отражается от пластиковых перегородок и носится по разбитому на квадратные соты, офису, как шальная пуля. За соседней перегородкой слышится придавленный ладошкой смех.
Щелк!
Руки лежат на кожаной оплётке руля. Я узнаю эту оплётку, узнаю руки. На безымянном пальце правой, тонкое золотое колечко. Я узнаю это кольцо. Елозящие по стеклу дворники вяло размазывают прилипшие капли дождя. Кривая змея узкой дороги заставляет выворачивать руль то вправо, то влево. Я знаю эту дорогу. Из магнитолы раздаются финальные аккорды Фрэди из песни «Show mast go on». Моя любимая.
– Серёж, не гони так. Ты же знаешь, что за поворотом эта выбоина. Опять влетишь!
Я знаю этот голос. Всегда мягкий, никогда не срывающийся на крик, всё прощающий и всегда чуткий.
– Натуль, яма не здесь, за следующим поворотом, возле Бурьяновки!
Свист тормозов, глухой удар подвески, матерок.
– Ну вот, я же говорила! – поёт невозмутимый голос.
– Папа, ты опять в яму пловалился!
Сашка! В прямоугольнике зеркала заднего вида большие бирюзовые глаза, белые локоны, огромный – в два раза больше маленькой головки розовый берет. Я привёз его из заграничной командировки.
Я знаю всё: машину, находящихся в ней людей. Нет никого на свете милее этих людей. Мне знаком этот тёплый уютный мирок, и я хочу остаться в нём навсегда.
Щелк!
«На! Н-на! Н-н-на!»
Окровавленный кулак со всей мочи врезается в стену. Ещё раз! И ещё!
«Н-на-аа! С-сука! Я заставлю тебя появиться!».
Глухие удары сотрясают бетонную коробку помещения. Осыпается штукатурка. В месте приложения ударов образовалась, бурая от крови, выщербина.
«На-на-на!».
Лопнувшая кожа, клочками висит на костяшках. С каждым ударом кулак разбрызгивает по стене бурые капли. Ещё один удар, и он разлетится в щепки.
Щелк!
«Всё, что вам мешает в достижении успеха – это вы сами! Ваши взятые с детства установки, детские комплексы, породили неверие. Неверие в себя! Вы здесь, чтобы поломать эти установки и выйти из этого зала другими людьми!».
Шум аплодисментов, восторженные крики, свист.
Две ладошки с размаху шлёпают одна об другую, на худом запястье болтаются дешёвые часы – китайская реплика «Роллекс». Я знаю эти ладони, знаю эти часы. Лес голов, приторная смесь десятков дешёвых ароматов, сцена. В свете софитов машет руками высокий белозубый мужик с забранными в хвостик жидкими волосами. Над головой мужика горит, выведенный светодиодными лентами, слоган.