Болевой порог
Шрифт:
Вот же чёрт, ну почему уже с утра всё идёт через задницу! Я луплю по мягкой оплётке руля. Ну разве успешный человек шлёпается на землю, едва выйдя из подъезда? Конечно же нет. Успешный человек ходит по ковровым дорожкам и не носит пластмассовые говнодавы.
Машина плывёт, чавкая низким бампером по каше из снега и соли. Бурые волны с шумом раздаются в стороны, грязные брызги летят на лобовое стекло. Дорога напоминает мне сточный канал, который бурным потоком несёт на себе мою незадавшуюся жизнь. Где-то за поворотом ждёт воронка, канализационный колодец, которым всё должно закончиться. Вспышки мигающих фар больно лупят по затылку, заставляют неприязненно скомкать лицо.
«Что невтерпёж? Куда ты спешишь, долбаный придурок? Не видишь, какой поток? Езжай как все и не выёживайся!» – бормочу я себе в нос, в то время, как руки нервно выкручивают баранку вправо. Машина, рискуя нахлебаться серой желейной массы, съезжает на крайнюю полосу. Спешащий тип на «БМВ» обходит меня слева, обдавая тяжёлой грязевой волной. За ним летит ещё один и ещё. Селевые потоки с шумом обрушиваются на кузов, заставляя его дрожать.
«Что ж вы творите, скоты?!» – Хочется надавить на газ, обойти всю эту наглую вереницу справа, вклиниться перед тем, самым первым, и демонстративно тащиться на скорости двадцать километров в час, заставляя ползти за собой всех этих баранов. Но всё что я могу сделать это злобно перегазовывая, тащиться по забитому автобусами правому ряду. Я вынужден глотать льющуюся сверху грязь, не потому что правильный, не из-за привитых мне высоких манер. Всё гораздо проще. Меня останавливает страх. Любой из них – тех, кто меня провоцирует, может догнать подрезать, вытащить из машины, избить, или просто унизить на глазах десятков человек, под прицелами бесчисленных объективов авторегистраторов и камер.
«Ты что, не можешь дать отпор, постоять за себя? Ты трус?!» – глаза отражающиеся в трапеции зеркала заднего вида, презрительно щурятся.
«Да! Да, чёрт побери! Я трус! Меня пугает всё, что связано с насилием и унижением. Но больше всего я боюсь не этого! Самый мой большой страх связан с тем, что об этом могут узнать все. Всё что мне приходится делать в этой жизни, это с усилием выдавливать из себя капли смелости, пытаться играть роль уверенного в себе человека».
«Ты уже признаёшься в этом открыто? Ты смирился? Смирился со своей слабостью?!» – глаза в зеркале испускают блики сочувствия.
«А что мне остаётся делать? Врать другим я ещё могу, но себе…устал. Я устал врать глядя в эти глаза, устал произносить глупые мантры: «Я сильный! Я смогу! Мне всё подвластно!». Они не работают.
«Значит ты сдался? – из набухших глаз вот-вот брызнут слёзы. – Тогда зачем всё это? Зачем эти семинары, тренинги? Какого чёрта, ты читаешь эти книги. И сегодня ты снова идёшь туда. Зачем, если надежды уже не осталось?».
«Нет, надежда осталась! Только она меня и держит. Это уже не та надежда, которая обещает, что всё наладится, что впереди ещё много времени, чтобы всё исправить. Это надежда на чудо. Я как ребёнок, который, проснувшись под новый год бежит под ёлку, в надежде, что там его ждёт сокровенный подарок, о котором он так мечтал. Я надеюсь, что именно сегодня встречу Деда Мороза. Когда для надежды не остаётся рациональных зёрен, она начинает питаться ожиданием чего-то аномального!».
Тойота заплывает на парковку, возле офисного центра. Все хорошие места уже заняты, остаётся воткнуть машину в сугроб, либо оставить её посередине. Но этот вариант я отметаю. Михалыч тоже ставит машину здесь. Белая крыша его Крузака возвышается над железными горбами простолюдинов. У Михалыча проблемы с чувством габаритов и он частенько тупит, когда в центре парковки находится помеха из припаркованного незадачливым сотрудником корыта. Я не хочу быть камнем преткновения для своего босса, итак на работе проблем выше крыши.
Сплющенный капот врезается в сугроб, словно в айсберг, бороздит серую массу, пока не зарывается в ней наполовину. Вот здесь моё место!
Нехотя вываливаюсь из салона, с отвращением глядя на серое здание и тянущуюся к нему вереницу сотрудников. Меня ждут очередные восемь часов скуки, уныния и серости. Иногда к этой говенной массе примешивается унижение и страх. Да…да…да черт побери. И на работе всё то же самое. Я обхожу острые углы, терплю оскорбления Михалыча, язвительные замечания бухгалтера и насмешки прочего офисного планктона не потому, что выше всех этих дрязг. Мне просто страшно вступать с кем-то в полемику. Страшно точно так же, как задирать на дороге этих гонщиков. Если бы было не страшно, я бы и сам гонял, наплевав на все правила, я бы вступал в дискуссии, спорил по любому поводу, и использовал удобный момент, чтобы унизить оступившегося. Я бы делал всё то же, что и они, если бы не эта…
«Да говори уже! Сегодня у тебя день откровений!» – укоряющий взгляд проблескивает в отражении зеркальной входной двери.
«Хочешь откровений? Ну хорошо! – я расстёгиваю плащ, подхожу к большому зеркалу в холле, поправляю галстук, презрительно морщусь, глядя на отражение. – Всё это…хорошие манеры, эта грёбаная вежливость…всё враньё…– нервно дёргаю узел, затягивая удавку на шее. – Если бы я мог, вёл себя точно так же, как и все они…– Периферийным зрением смотрю на силуэты пробегающих за спиной людей. Я вёл бы себя как эти приспособленцы, наглецы, хамы, ублюдки и негодяи. Я вёл бы себя хуже каждого из тех, кого, якобы, так презираю. Я бы так же, как и они брал бы от жизни всё, что могу, если бы имел хоть каплю смелости.
Я – чёртов трус, и пора это признать!».
6
– Кем я был? Кем я был! – Я вглядываюсь в нанизанный на вилку тост, будто изучая невиданный доселе минерал. Мне не хочется озвучивать посетившее меня откровение. – Судя по всему, я был обычным человеком…
– Обычным? – Линзы очков Эммануила сверкнули стробоскопами. – Что ты вкладываешь в это понятие?
– Обычный – тот, кто живёт обычной жизнью, не хватает звёзд с неба…– я хрумкаю тостом, который кажется мне пережаренным и горьким.
– Ни на что не претендует и не требует от жизни большего, чем положено…– пытается закончить за меня Эммануил.
– Ну почему не требует…– выплюнув обгорелую корку, я заворачиваю её в салфетку. – Он может и требовать и претендовать…только что толку. И вообще…я не совсем уверен.
– Не совсем уверен? В чём?
– Знаешь…всё это как сон. Как одно из тех видений, посетивших меня этой кошмарной ночью. Только этот сон был самым длинным, он был как бы основой всего. Было ещё что-то абсолютно другое, то что никак не соотносилось с этим основным сном.
Я сжимаю правую руку в кулак и поднимаю её на уровень глаз. С этим кулаком что-то не так. А именно – вместо косточек на тыльной стороне синеет пунцовый, похожий на мозоль, нарост. Сжав в кулак левую ладонь, я вижу почти ту же картину. – Мой двоюродный брат занимался боксом и никогда не упускал шанса ввязаться в драку, или врезать кому-то по чавке. Его кулаки были чем-то похожи на эти…– медленно вращая кулаками, я вглядываюсь в синие наросты. Мне не верится, что эти руки могут быть моими. – Точно такие же кулаки были у местной гопоты. Они нарочно набивали их об груши и стены и даже обкалывали чем-то вроде парафина, чтобы были больше. – Мои губы непроизвольно кривятся. – Где-то в промежутках, когда основной сон обрывался, я видел вот это. – На этот раз я пронёс страшный кулак над столом, едва не касаясь им мясистого носа доктора. – Я видел, как эта кувалда молотит по кирпичной стене. Ещё я видел часы, которые в разы дороже тех, что на тебе. Они слетели с руки во время удара об стену…
– Ты узнал эти часы? – лепечет Эммануил, заворожено глядя на кулак.
– Нет…– я медленно кручу головой. – Не узнал ни часы, ни руку, ни стену. Только сейчас я понимаю, что кулак, возможно, принадлежит мне. Мне непонятно только одно. Как всё это может соотноситься. Человек в основном сне, никак не сочетается вот с этим…– я ещё раз вращаю кулаком…– вот с этим…– медленно поднеся руку к лицу, тычу пальцем в шрам на губе, – вот с этим…– палец упирается в белую полоску, рассекающую бровь надвое…– с этим…– в горбинку на сломанной переносице…– с этим…– в проваленную скулу. – Такое ощущение, что сидящий перед тобой человек всю жизнь занимался боями без правил. Но человек в основном сне…он не такой. Это антипод всему этому…понимаешь? – я ударяю кулаком по столешнице и тут же морщусь от пронзающей руку боли. – Так что из этого сон…– хриплю я, стиснув зубы…– всё что было там, или всё, что происходит сейчас?!