Чтение онлайн

— Да, я козёл. Не понимаю, как можно одновременно так паршиво себя чувствовать и злиться на неё.

Тори размазывает что-то по коже.

— То, что о ней сказал тот парень, просто мерзость.

— Ага. Как думаешь, почему я побежал за ней?

Что-то с грохотом падает в раковину, и Тори снова смотрит на меня.

— Она хоть симпатичная?

Как человек.

Красные губы. Светлая кожа. Тёмные волосы.

Ничего особенного.

Вообще ничего.

— Как те мелкие паучки, что живут у нас под крышей на террасе.

Тори фыркает.

— Такая красивая, да?

— Только в горячем варианте.

Ладно, кожа у неё скорее загорелая, чем светлая, и волосы больше коричневые, чем чёрные, и лицо у неё такое, что с него сложно отвести взгляд. Но бесит она не меньше тех паучков с красными шипами.

«Такие, как ты».

Я мрачно хмурюсь.

— Я не женоненавистник.

— Ты стоял рядом с ними. Ты ушёл, как только узнал, кто она такая. Ты думаешь, она зря так решила?

— Господи. — Я зло смотрю на Тори, пока она подводит ресницы каким-то чёрным оружием. — Ты вообще на чьей стороне?

— На её.

Июль, Год 1

День первый.

Мы называем всплеск смертей в больницах для ординаторов «июльским эффектом». Ошибок неопытных интернов столько, что многие просто остаются незамеченными. Несмотря на многоуровневый контроль, опыта у интернов нет, и промахи случаются часто.

Как интерна, меня эта статистика слегка тошнит.

Я полон решимости не облажаться.

Ободряющие сообщения от сестёр с утра сработали с точностью до наоборот. Лишний раз напомнили, что я всё ещё пацан. Двадцативосьмилетний студент пятого курса с парой красивых букв после имени.

Но не с теми буквами.

Смена в шесть утра — передача дежурства от ночного резидента. Второгодка по имени Уитни Кувелер выглядит так, будто вот-вот уснёт на ходу, но всё проходит более-менее гладко. Я обхожу пациентов без особых проблем. В этой районной больнице интенсивность родов ниже, но Максвелл и я — единственные врачи на этаже. Семь пациенток уже родили и отдыхают. Трое сейчас в родах, и приёмное отделение акушерства загружено по полной.

Между пациентами мы сидим в маленькой комнате для диктовки — по сути, это крошечный кабинет для работы с документами, но фактически он превратился в склад учебных макетов, старых инструментов, шовного материала и пластикового таза с куклой по имени Дарла. На ней синие комбинезоны и розовая рубашка в цветочек, а ещё на лице слеза-татуировка. Видимо, жизнь у неё была непростая.

Все поверхности облеплены бумагами. Медицинские алгоритмы, графики дежурств, анатомические схемы — и всё это щедро разрисовано карикатурами, мемами и надписями вроде «она так сказала».

— Смотри, — Максвелл кивает на экран. — Во второй палате классика жанра для нашей больницы.

Я бросаю взгляд на монитор — результаты анализов пациента сверкают, как казино в Лас-Вегасе.

— Охренеть. Есть вообще какая-то ЗППП, которой у неё нет?

— Сифилис, — прокручивает он вниз. — И ВИЧ нет. Повезло. А вот про гепатит С ты ей сам скажешь. Отличная практика для первого дня.

— Благодарю, — сухо говорю я и добавляю ещё один пункт в список дел.

— Вот почему, дамы, не стоит связываться с грязными членами, — бормочет Максвелл, листая следующую карту. — И сомневаюсь, что тот придурок, что сейчас с ней сидит, пойдёт лечиться.

Потом он начинает меня гонять по вопросам. Как лечить хламидиоз у беременных? Нужно ли проверять, что прошло? Когда? А трихомониаз?

Медицинское сутенерство во всей красе. По крайней мере, Максвелл делает это по-доброму. Показывает, где искать ответы, если я их не знаю, а не орёт, что мои пациенты от этого умрут. От начальства я вряд ли дождусь такой любезности.

Пейджер на поясе пикает, я хмурюсь, глядя на номер — х5373.

Максвелл склоняется, устало вздыхает&

— Это из приёмного. Поздравляю, первая консультация из скорой. Давай, звони, узнай, что им нужно.

Я набираю номер, делаю пометки, но рука замирает, когда за спиной слышу знакомый женский голос. Тёплый, мелодичный, он ползёт по позвоночнику, и кожа покрывается мурашками, словно заново оживает.

Опасность.

Она стоит позади. Не знаю, откуда это чувство, но уверен — это она. Волосы на затылке встают дыбом.

Я кладу трубку, Максвелл поднимает брови, жестом показывая: «Ну, выкладывай».

Передаю ему блокнот.

— Боль в тазу, направил на УЗИ.

Максвелл кивает, довольно покачивая пальцем.

— Молодец.

Я едва заметно выдыхаю. Даже такие мелочи, как назначение парацетамола или антацидов, теперь ощущаются как решение уровня жизни и смерти. Мой мозг уже перегружен.

Максвелл переключает внимание на нашу гостью, я поворачиваюсь.

Грейс Роуз стоит в дверях, одета в голубую хирургическую форму, с двумя пейджерами на поясе и кучей разноцветных ручек в кармане. Её копна кудрей теперь собрана в небрежный пучок, тонкие пряди всё равно выбиваются у лица. Без красной помады на верхней губе отчётливо видно родинку. Странное место для родинки. Отвлекает.

Я тяжело вздыхаю и отвожу взгляд.

— Что ты здесь делаешь?

— Выкрала минутку. — Она обращается к Максвеллу: — Решила познакомиться со старшим на родах.

А со мной, значит, не захотела? Ну ничего, я не расстроился. Мой внутренний голос закатывает глаза.

Максвелл жмёт ей руку.

— Прости за тот вечер. Я во всё это не верю, если что.

Я вскидываю бровь. Не похоже, чтобы раньше он так считал…

Грейс улыбается.

— Всё в порядке. Спасибо.

Ага, ему она простила.

Прекрасно, Грейс. Дружбы у нас с тобой точно не будет.

Максвелл откидывается в кресле.

— Ты на каком отделении в этом месяце?

— Общая хирургия. — На её лице появляются усталые морщинки. — Четыре часа, а я уже вымоталась в ноль.

— Хирургию не любишь? — спрашивает Максвелл.

— Хирургов не люблю. — Она скрещивает руки. — Ну, по крайней мере, этих.

— Ещё бы, — бурчу я.

Максвелл усмехается.

— Все через это проходят. Посвящение.

Она достаёт пейджер.

— Мне дали «пенисный пейджер».

Максвелл присвистывает.

— Жёстко.

Я оглядываюсь между ними.

— Это ещё что такое?

— Урология, — отвечают они хором, и Максвелл добавляет: — Куча стариков, которые не могут помочиться.

Грейс закатывает глаза.

— Именно для этого я пошла в акушерство-гинекологию, чтобы целыми днями смотреть на старые члены.

Максвелл смеётся. Я кусаю внутреннюю сторону щеки. Моё уязвлённое эго не позволяет мне признать, что она может быть забавной. Для меня она — язвительная зануда. И точка.