Чтение онлайн

Я не знаю.

Мне страшно.

Я стою, как парализованный, уставившись на монитор с плоской линией — шестьдесят ударов в минуту.

— Кэйли, у вашего ребёнка проблемы, — говорит Максвелл, подходя ближе. — Раскрытие ещё недостаточное, чтобы начать тужиться, а кровотечение говорит о том, что что-то не так.

В её глазах появляется страх, она убирает с лица липкие от пота светлые волосы.

— Хорошо.

— Что это значит? С ребёнком всё будет в порядке? — спрашивает муж.

— Это значит, что нам нужно срочно делать кесарево. Сейчас вызовем доктора К.

Муж, услышав имя нашего наставника, чуть расслабляется. Максвелл объясняет Кэйли план операции, пока медсёстры готовят её к хирургии. Я стою в стороне, впитывая всё, что могу.

В коридоре Максвелл смотрит на меня.

— Что дальше?

— Звоню наставнику.

Мой доклад доктору Кульчицкому — скомканный и сбивчивый. Он, разумеется, начинает гонять меня по вопросам, пока мы спешим в операционную, и, как я и думал, разговаривает он куда жёстче Максвелла.

Он встречает нас у операционной и продолжает выжимать из меня все знания, пока я не оказываюсь в полной растерянности.

Видимо, он считает, что я всё же справлюсь, потому что, когда мы моем руки, он ставит меня на место главного хирурга и протягивает скальпель.

— Плыви или утопай, доктор Сантини.

Я ни разу не оперировал кесарево первым. Смотрел десятки раз, знал все шаги наизусть, пару раз накладывал швы при закрытии, но ни разу не резал сам.

У неё нет эпидуральной анестезии. Нет времени на спинальную. Анестезиолог усыпляет её и интубирует быстрее, чем я успеваю ещё раз прокрутить в голове весь план.

Чёрт, чёрт, чёрт.

Он даёт команду. Я ставлю скальпель к коже дрожащими пальцами.

«Брызнул и пошёл» — так мы называем экстренное кесарево: хлоргексидин, потом разрез. Ребёнок извлечён за две минуты — не за пятнадцать секунд, как мог бы опытный хирург, но вполне вовремя, чтобы спасти ему жизнь.

Мой старший и наставник исправляют каждую мою ошибку ещё до того, как я её совершаю. Операция длится дольше обычного кесарева, но и мама, и малыш остаются живы.

И я тоже. Весь в поту, дрожащий, наверное, в лёгком шоке, но живой.

В комнате для диктовки Максвелл учит меня оформлять послеоперационные назначения, когда заходит доктор К.

— Ну что, интерн, правильно решил, что надо делать кесарево?

Я теряюсь. Это подвох? Ребёнок ведь страдал.

— Эм...

Доктор К. устраивается в кресле, сложив руки на животе. Хирургическая шапочка скрывает его чёрные кудри, а очки отражают свет экранов вокруг.

— Давай разберём случай. Правильно ли ты поступил?

— У ребёнка была гипоксия.

Он кивает.

— Ещё?

— И у мамы было кровотечение.

На его лице появляется широкая улыбка.

— Но ведь кровь при родах — это нормально.

Я чешу подбородок.

— Но там было слишком много крови.

— Ага. — Его улыбка становится мягче. — Какой был диагноз?

— Эм... отслойка плаценты.

Глаза доктора К. блестят за стеклами очков.

— И какое лечение при острой отслойке?

— Родоразрешение.

— Тогда скажи мне, доктор: ты принял правильное решение?

— Да.

— Правильный ответ. — Он встаёт и уходит, бросая напоследок: — Хорошая работа.

Адреналин сменяется приливом эндорфинов, и я, глядя в экран, расплываюсь в улыбке.

— Вот это было круто.

— Ага, — Максвелл смеётся, глубокий звук разносится по комнате. — Нет ничего лучше экстренного кесарева, чтобы проснуться. Добро пожаловать в акушерство.

Вот ради чего я сюда пришёл. Все эти ночи без сна, годы вдали от семьи, гора долгов — всё это окупится, если я научусь делать эту работу правильно. Чтобы защищать тех, кому не повезло с медициной.

Как моя мама, которая чуть не умерла, когда мне было пятнадцать, потому что её врач не стал слушать. Или моя старшая сестра, которую чуть не убила лёгочная эмболия при первой беременности.

Я смогу сделать лучше для них.

Я буду спасать жизни. И сегодня — только начало.

* * *

Через три дня после той смены я сижу на диване, уставившись на огромный учебник на кофейном столике. На фоне играют Red Hot Chili Peppers, а на телевизоре без звука крутится ESPN (*ESPN — это крупнейшая американская спортивная телевизионная сеть). Моя однокомнатная квартира обставлена вещами с Facebook Marketplace, кроме огромного телевизора Samsung и акустики Bose — их я купил новыми. Очевидно, без этого никак. Хотя пользуюсь ими редко — с моими двенадцати, а чаще тринадцатичасовыми сменами времени на это нет.

Я должен учиться.

Я это знаю.

Все это знают.

Врачи учатся. Это наша суть. Мы — те самые ботаны, которые ещё в колледже променяли нормальную жизнь на вечные лекции и накопили сотни тысяч долларов студенческих долгов.

После восьми лет, проведённых за зубрёжкой одних и тех же тем, которые я всё равно запоминаю хуже других студентов, я работаю на одних остатках сил.

И впереди ещё четыре года.

Учебник по акушерству Уильямса — больше тысячи страниц, которые я должен знать назубок, и это даже не половина всей специальности.

Я делаю глоток IPA и на секунду думаю: почему я не стал бухгалтером?

Ты сам этого хотел, помнишь?

Книга с хрустом раскрывается впервые, пахнет бумагой и типографской краской. Этот запах сразу возвращает меня в долгие ночи над учебниками в библиотеке медшколы.

Я успеваю прочитать три абзаца главы о физиологии беременности, прежде чем из груди вырывается раздражённый стон, и я вскакиваю с дивана. Хожу по комнате взад-вперёд, достаю телефон и гуглю, есть ли у этой книги аудиоверсия. Нет. А приложение? Тоже нет.

Остальные интерны, похоже, не испытывают такого отвращения к учебникам, лекциям и вообще ко всему учебному процессу. Что неудивительно. Врачи — народ ботанический.

Я пишу в общий чат.

Я: Все, кроме меня, уже прочитали эти главы?

Сапфир: наверное

Я: Теперь ты за всех отвечаешь?

Кай: Я читал.

Рэйвен: Я тоже. Дважды.

Алиша: И я, Джуджу. соряннннн

Сапфир: Говорила же.

Я мрачно смотрю на экран. Даже в сообщениях она раздражает. Её строгий тон пробивается сквозь буквы и бьёт мне прямо в мозг, активируя все нейроны, отвечающие за злость. Переключаюсь на Максвелла.