Чтение онлайн

Он мягко отстранился. Взяв ее за подбородок, приподнял кверху заплаканное лицо и тыльной стороной ладони принялся стирать мокрые дорожки с ее щек. Поцеловал по очереди уголки глаз, где рождались слезы, заправил за ухо рыжие пряди, прилипшие к мокрым щекам.

— Ты жалеешь? — тихо спросил он.

— Нет, — она улыбнулась сквозь слезы и сплела его пальцы со своими. — Совсем нет.

— Тебе стыдно, да?

— За любовь не должно быть стыдно, — снова улыбнулась она.

— Что-то не так?

— Я просто… — не сдержавшись, она снова всхлипнула и тут же размазала по щекам непрошеные слезы. — Я подумала… как мало нам надо для счастья, и как мало самого счастья.

Он не хотел ни считать время, ни думать о нем. И до тех пор, пока еще билось сердце, пока оно окончательно не стало камнем, он думал только о том, чтобы подольше тянулось это мгновение бережной, теплой и смущенной нежности — даже если это станет последним, что он почувствует.

Глава 21

Два мудрых владыки

Осень в горах проливала разноцветные краски. Склоны сперва выгорели под юго-восточным солнцем, потом сделались рыжими, плавно переходя в желтеющий лес. Лиственницы горели, как свечки, осыпая иголки под малейшим ветром, осины дрожали золотистыми листьями, и только могучие кедры по-прежнему оставались глубоко изумрудными. Рассвет приходил дольше, и дольше было холодно по утрам, и ночью оставаться на высоте стало решительно невозможно: поднимался пронизывающий ветер, в глубине низин рождалась ледяная сырость, все это встречалось, и тогда становилось совершенно невыносимо — холодный колючий воздух, влажный от первой росы мох, еще и холод от постоянной близости какой-нибудь реки.

У охотников в тайге всегда были преимущества перед теми, кого природа подобным даром не наделила. Став своими среди дикой природы, они легче выживали в тяжелых условиях, лучше справлялись без привычных удобств, теплой одежды, постели, доступной еды. Чем труднее давалась экспедиция, чем интереснее выглядел путь — тем дороже оказывались найденные камни, и порой за аметисты, топазы и хрусталь с высоты больше трех с половиной тысяч удавалось выручить почти целое состояние.

Хагат не стремился зарабатывать намного больше, чем нужно, зная, что большие деньги — это большие трудности. Он давно обнаружил одно любопытное свойство: даже самый обыкновенный камень можно наделить уникальным даром, если в него поверить самому. И тогда аметисты принесут своему владельцу просветление, сердолик позаботится о крепком здоровье, прозрачный голубой топаз, чистейший, как ледник на высоте, поможет в принятии трудных решений. Но для этого, конечно, нужно очень сильно в них поверить; скептическому сердцу не помогут никакие сказки.

Он сперва не хотел идти с Миргеном, подозрительно чувствуя большой риск, подозрения эти были столь слабыми, что он на них внимания не обратил: такое частенько случалось, если приходилось выбирать между третьей экспедицией в сезон или лишней парой недель дома, у очага, с вкусной едой и теплыми одеялами. За лето он успевал соскучиться, но чем дальше шло время, тем сильнее в четырех стенах становилось невыносимо, и он снова собирал небольшой узелок вещей и уходил. Тара давно привыкла и все понимала.

К сожалению, до Небесного престола снова дойти не удалось, но мастер отнесся к этому философски: значит, не в этот раз. Быть может, ему вообще не суждено это сделать, но и в этом нет никакой беды: на Небо нет пути живым, так может, и торопиться туда не стоит? Ему еще есть, что сделать на земле.

Ювелир шагал по узкой извилистой тропке. Подумать только, всего несколько дней назад они точно так же шли здесь, только их было пятеро, а потом и шестеро, и они вместе смеялись и молчали, разжигали костер и дружно натягивали ткань шатра, готовили ужин и в молчании стучали ложками по деревянным мискам, когда говорить не хотелось. Он не умел привязываться к людям — давно исчезло это странное чувство необходимости кого-то рядом, с вопросами выживания он прекрасно справлялся и сам, а общаться, разговаривать, помогать другому становилось все труднее. Он и сам не знал, хорошо ли это — не привязываться совсем, ни о чем не беспокоиться. Ведь если совсем ничего не чувствовать, то не заметишь вовремя чего-то важного. Человек без чувств — как зимнее солнце. Вроде и светит, но не греет, и не растет ничего под этим тусклым безжизненным светом, и в нем самом жизни тоже нет…

Однако, несмотря на то, что радость и печаль, боль, страх, огорчения и многое другое, что называют порывом, приходило все реже — мастер замечал за собой, что почти с каждой экспедицией все сильнее устают ноги, все чаще хочется сбросить узелок, что висит за спиной, закончить дневной маршрут пораньше и присесть отдохнуть. Когда солнце покинуло горизонт и поползло вниз за черные спины гор, он нашел поляну в уютном ущелье, между двух раскидистых кедров. Ветер сюда не долетал, от бездонной пропасти не тянуло холодом, зато рядом тихо плескался ручей, и последнюю ночь перед холодной, ветреной степью можно было спокойно переждать здесь.

Он устроил себе постель из лапника, сложил небольшой костер, долго чиркал кремнем в попытках разжечь огонь и согреться, но в сыром воздухе искра все никак не хотела выскакивать. В этот раз огонь отказывался ему подчиняться, и тогда он понял, что не выйдет расслабиться и отдохнуть, пока идется — надо идти.

Ночи становились все холоднее, и по утрам выпадала роса: холодные, чистые, крупные капли, словно драгоценные камни, горный хрусталь россыпью на траве. А вот камни молчали. В этот раз улов был крайне плохим: горсть золотого песка, который годился только на позолоту, несколько плохих кварцевых аметистов, которые не обладали и малой частью той силы, что он собирал обыкновенно, два сверкающих солнечными лучами самородка. Конечно, на этом пути у него не было цели работать, но отсутствие камней удручало не только из-за этого. Природа молчала, словно закрывшись даже от своих охотников, кого сама же наделила даром, и все глубже прятала свои богатства, не показывала драгоценности даже тем, в ком сама когда-то уверилась. Что-то в этом было пугающее: что, если она отдалится совсем?

Возможно, в этом была виновата война. И чтобы не погибнуть окончательно, чтобы не разорвали в поисках золота, алмаза, в захвате земель и гор, природа выбрала третий путь, не сопротивление, не подчинение — а молчание. И если сейчас никто ничего не замечал, то в будущем это молчание могло стать страшнее стихийных бедствий. Войну следовало остановить. Остановить во что бы то ни стало.

Поэтому в ту осеннюю прохладную ночь Хагат немного передохнул, так и не сумев уснуть, и, едва рассвет забрезжил над черными хребтами алой полосой, — отправился дальше. Идти было нетрудно; намного труднее было стоять на одном месте, разбивать нехитрый лагерь без шатра и постели, даже спать на холоде было тяжело — все тело мерзло, коченело, его начинала потряхивать мелкая дрожь, которая отнимала даже больше сил и энергии, чем ходьба по горной местности. Он давно привык к таким условиям, но осенью походы за камнями были не приняты лишь потому, что проще простого было умереть, просто уснув в сырую холодную ночь.

На следующий день, когда от холода стало совсем невыносимо ломить пальцы, мир изменился. За очередным перевалом кончились горы, и внизу, до самого горизонта, раскинулось бескрайнее желто-зеленое море. Ветер гулял по нему, ласкаясь к пушистой траве, гнал волны ковыля, пропитываясь ароматом чабреца и полыни. По этому морю повсюду были разбросаны белые лодки — человеческие жилища, кочующие станы. На зиму они уходили дальше к юго-востоку, прижимались к горам, чтобы те хотя бы с одной стороны укрывали от страшного ледяного ветра в снежной пустыне. Кочевникам было все равно, где жить: лишь бы была трава для пастбищ, простор для охоты, река рядом. Дом там, где родные…

Хагат остановился на сыпучем краю последнего перевала и долго смотрел вдаль, от золотого осеннего солнца прикрывая глаза рукой. Здесь, в степи, все выглядело иначе: небо выше, ветер сильнее, люди другие. И та же война.

Он понимал, что человека без роду, племени, без собственной юрты и даже мало-мальских вещей могли принять за врага, однако дойти было необходимо: у него есть цель, а значит, любой путь — это всего лишь путь.

На спуске с перевала, там, где было уже совсем близко селение, его заметили. Дозорные из Салхитай-Газар, небольшой конный отряд, который наблюдал за границей, весьма условной, но все-таки существующей в понимании хана, незаметно проследовали за ним до реки и, когда отступать ему стало некуда, вышли и окружили со всех сторон. Мастер не возражал.