Чтение онлайн

Лама слушал, не перебивая, и только четки продолжали скользить в его пальцах, мерно, успокаивающе пощелкивая друг об друга. Семь крупных аметистовых бусин поблескивали под его морщинистыми, но все еще сильными и крепкими пальцами. Мастер подумал, что лама умеет держать оружие, хотя и не показывает этого.

— Саргал — шаман, — сказал лама Ньяти наконец, когда гость умолк и взглянул на него в ожидании ответа. — Он видит и чувствует больше, чем любой взрослый. И сказки ему не чужды. Но он всегда говорит правду, даже если она неприятна. Поэтому хан держит его при себе. Он послал его, чтобы мальчик узнал о твоих истинных намерениях, но если Саргал показал тебе ступу, значит, он ничего не расскажет хану. Он будет на твоей стороне. А Зурха… Я знаю ее, помню эту девочку. Она выросла в Аршате, как раз между горами и степью.

— Ты думаешь, я прав, владыка? — осторожно спросил Хагат. — Или мне кажется, и я все выдумал?

— Ты знаешь, что означает твое имя? — неожиданно поинтересовался лама. Хагат растерянно качнул головой. За все пятьдесят два года на земле он ни разу об этом не задумался. Имя дали родители, но их давно уже не было на свете…

— Татхагат — тот, кто вышел за пределы, — ответил лама на собственный вопрос.

— За пределы чего? — нахмурился мастер.

— Не знаю. Тебе решать. И Зурха… ты знаешь ее лучше меня. Но также я знаю, что ее имя означает «сердце». Сердце степи. Сердце гор. Понимаешь?

От того, как взволновала сердце догадка, Хагат крепко стиснул в пальцах собственные браслеты. Камни скрипнули, возвращая его из мыслей на землю, и он вдруг понял, что лама не ответил ни на один из его вопросов, но в этом разговоре он должен был искать ответы сам. Даже если ради этого придется пройти путь через горы еще раз.

Нужно идти в монастырь, чтобы прийти на переговоры к гийнханцам не с горсткой людей хана, которые наверняка подстроят что-нибудь такое, чтобы война не закончилась, а с мудрыми людьми, которым не впервой думать о мире. О тех монахах ходили легенды, что они чудесные воины, лекари, что они знают уникальные боевые искусства и владеют неведомым оружием, но их главным оружием было то, что они жили между небом и землей, возле самого высокого перевала, что природа говорила с ними, как с равными себе, и если война началась когда-то из-за природных ресурсов, то только с ее помощью она должна и закончиться. Людям нужно учиться исправлять собственные ошибки, чтобы их род не прервался на земле.

— Владыка, если ты все знал, почему не сказал? — полюбопытствовал мастер. — Тогда, когда я пришел к тебе и хану. Почему мы не поговорили об этом при нем? Он ведь так же правит землями Салхитай-Газар, как и ты.

Лама вздохнул и отложил четки, взглянул на мастера, близоруко щуря и без того узкие глаза.

— Хан… — начал он и посмотрел в сторону, аккуратно, как подходящие бусины, подбирая слова. — Хан не глуп, мастер. Он видит дальше многих и тоже не любит, когда гибнут его люди. Но война удобна ему. Она объединяет два народа против одного врага, на которого можно направить гнев и недовольство. Хан дружен с правителем Ороса, но правителю Ороса не нужен никто, а земля большая, богатая и мирная, и если ты заметил, то люди Ороса не приходят с нами воевать. Они дают железо, чтобы хан делал оружие, они дают мед, пушнину, воск и дерево, чтобы жители Салхитай-Газар не бедствовали и не мерзли холодными зимами. Но идти на смерть за волю хана они не хотят. Поэтому хан боится завершать войну: что, если тогда оросский правитель от него отвернется? Когда мирно, люди начинают задавать вопросы: почему бедные бедны, почему богатые богаты, почему одни имеют все, а другие — ничего. А на войне все просто: есть враг, надо убить, и тогда будет хорошо… Я пытался говорить с ним, много раз. Он слушает, кивает, а потом делает по-своему. У меня есть духовная власть, но он — главный командир степного войска. И пока воины на его стороне, он будет делать то, что считает нужным.

Хагат молчал, опустив голову. Он ничего не чувствовал по отношению к хану и его интересной логике, но где-то в глубине души он мог его понять, и от этого было еще тяжелее. Как пойти наперекор собственному правителю? Как поспорить с тем, во что сам привык верить? И все-таки есть кое-что сильнее войны, сильнее хана, сильнее собственных привычных убеждений. Если все так будет продолжаться, то кончится ничем. Да, союз хара и оросского правителя пока что крепок, да, земля Салхитай-Газар широка и богата, но если Зурха согласится помогать королю враждебной земли Энитхэг, то война кончится не в их пользу. А если Зурха не согласится, то ее убьют. И тогда… война тоже закончится, но и сердце природы остановится навсегда.

— Что я скажу в монастыре? — мастер поднялся на ноги и обернулся у выхода. — Чему они скорее поверят?

— Скажи правду, — ответил лама Ньяти. — Скажи, что мир не найдет покоя и колесо сансары не остановится, пока Генерал и Дева не обретут счастье. В первую очередь, какими бы сказочными героями они не были, они все-таки люди. А людям, чтобы быть счастливыми, нужны не степи, не горы, не драгоценные камни и ресурсы. Им нужны мир и любовь.

Хагат поклонился ему с благодарностью и оставил юрту, закрыв за собой полог.

В горы медленной и холодной поступью шла зима, и до первого снега, пока путь не станет совсем невозможным, он должен был вернуться. Найти Деву и ее Генерала.

Глава 23

Самое ценное

А дни бежали один за другим, сменяя зелень на багрянец и золото. Стали тише птичьи голоса, дольше и холоднее — ночи, по утрам с гор стекал туман и долго-долго висел в долине, осыпаясь холодными иглами на траву. Воздух стал прозрачен и чист, запах грибами, землей и дождем. Однажды снег выпал и больше не растаял, с каждым днем все ярче и смелее серебрился на пожухлой траве. Все говорили — зима в этом году будет долгая, суровая. Лужи трещали от мороза, жители утепляли свои дома шкурами, шерстью, заделывали щели пчелиным воском. Небо поблекло и посветлело, и горы исчезали в голубовато-серой дымке на горизонте. Даже на море поседели волны, лизали берег и шумно вздыхали, как древние старики.

На улице ощутимо похолодало, и на плантациях, и на рисовых полях, и в огороде сняли последний урожай — до весны здесь больше делать было нечего, вся работа переместилась в мастерскую и в дом. Панг по-прежнему лепил, красил и продавал посуду, Мирген стал ему помогать, разобравшись с работой гончарного круга, научившись писать иероглифы и вполне сносно держать кисть с тушью, расписывал то, что он делал, старательно рисовал охотников с копьями, изящные спины вершин, снежных птиц над ними, местные, народные узоры с кружочками, точками, линиями. Он давно уже не чувствовал себя пленником в этом доме. Васанта кормила их горячими хрустящими лепешками с сыром и вкусным мясом, Панг научил его класть крышу дома, шить настоящие горные сапоги с резной подошвой, лепить из глины и обжигать посуду, и оба они не делали различий между своей дочерью и юными гостями из степи. Да и Парвати…

Мирген незаметно от Панга нахмурился, старательно прогоняя предательскую улыбку. Сперва он сам гнал от себя, а теперь ни дня не мог прожить без этой мысли: Парвати ему нравилась, они хорошо понимали друг друга, с ней было приятно и посмеяться, и помолчать, и поговорить обо всем на свете. Она была первой здесь, кто узнал про его отца, и не осудила, но заставила задуматься. Что, если Мирген и правда не привык жить без него, подумал, что с его уходом жизнь замерла? Ведь он чувствовал, что отец жив, а не возвращается, потому что не может. Близкие люди имеют такую странную связь, невидимую ниточку, которая порвется лишь тогда, когда оборвется жизнь одного из них. Ниточка была цела. Мирген это знал. Знал, но почему-то забыл жить, вместо этого цепляясь за нее, как за последнюю опору.

Может быть, к возвращению отца он уже сможет показать ему внуков? Может быть, действительно стоит позволить себе жить, жить, не цепляясь за прошлое, ведь настоящее тоже такое интересное и полное событий.

Айрата тоже поладила с хозяйской дочкой, веселой хохотушкой, но в то же время обстоятельной и строгой, когда надо. Они вместе ходили на ярмарку покупать ткани на зимние платья, Айрата, прекрасно владеющая искусством плетения кос, чудом справлялась с буйными и непослушными кудрями южанки. И по ночам за тонкой бамбуковой стенкой Мирген долго слушал, как они шепчутся и в этом шепоте раздаются то тихие всхлипывания, то неуемный смех. Ожог у сестры постепенно сходил. Она снова становилась красавицей, но теперь ее красота была совсем другой, как будто бы повзрослела вместе с девушкой. И, глядя на нее и изредка замечая горькую тоску в ее спокойном и лучистом взгляде, Мирген с горечью вспоминал Аюра. Теперь он понял, о чем говорила Зурха — что Айрата, потеряв одно, нашла что-то более хорошее и важное. Если бы только друг был жив… На правах старшего брата Мирген с удовольствием позволил бы Айрате выйти за него замуж и сам бы первым плясал и веселился на их свадьбе и с нетерпением ждал племяшей. Но теперь думать об этом было грустно вдвойне.

Осеннее утро входило в мастерскую Панга вместе с первыми лучами солнца. Они просачивались сквозь щели в ставнях, ложились золотыми полосами на устланный соломой пол, на полки с готовой посудой, на загорелые руки охотника, которые сжимали влажный, податливый комок. Глина была холодной, пахла землей и рекой, и в этом запахе чудилось что-то древнее, то, что помнило времена, когда люди еще не знали войны. Он сидел за гончарным кругом уже который день. Спина затекла, пальцы сводило от напряжения, но остановиться он не мог: внутри загорелась идея, которая не давая покоя.