Чтение онлайн

Кто видел Кобу «постоянно» в столь нереспектабельных компа­ниях? — об этом предатель и перебежчик Фельдбин не пишет, как не упоминает и о том, что, отправляясь в США, прихватил с собой несколько десятков тысяч долларов, принадлежавших государству. Но даже если бы утверждения казнокрада и предателя не были го­лословны, а братья Сакварелидзе и были действительно теми, кем

их пытается представить перебежчик, то, во-первых, в тюрьме со­седей по камере не выбирают. А во-вторых, нет ничего удивитель­ного, что общения с Иосифом Джугашвили искали люди разного социального плана, инстинктивно тянувшиеся к необычному и сильному человеку.

Бросая людей в тюрьмы и ссылки, царское правительство рас­считывало задушить «гидру революции», но воспитание неволей давало совершенно противоположный результат, обратный тому, на что рассчитывала власть. Всколыхнувшая страну революция «проветрила» и тюремную атмосферу. Царские застенки станови­лись школой профессиональных революционеров. Многие моло­дые рабочие, не искушенные в политике, поварившись в этом кот­ле политической пропаганды, выходили на свободу закалившими­ся борцами.

Появление Иосифа Джугашвили в Баиловском замке не про­шло незамеченным. «Однажды, — писал спустя двадцать лет в Пра­ге эмигрант-эсер С. Верещак, — в камере большевиков появился новичок... И когда я спросил, кто этот товарищ, мне таинственно сообщили: «Это Коба»... (Коба) среди руководителей собраний и кружков выделялся как марксист. В синей сатиновой косоворотке, с открытым воротом, без пояса и головного убора, с перекинутым через плечо башлыком, всегда с книжкой...»

Второе продолжительное тюремное заключение Коба воспри­нимал почти с философским терпением и не терял времени на­прасно. Отрешенный от практической нелегальной деятельности, он увлеченно предавался любимому занятию — чтению. Внешне он казался невозмутимым, постоянно занятым размышлениями над книгой. Троцкий в своей работе о Сталине приводит свиде­тельство Каландадзе: «В тюремной жизни он установил распоря­док: вставал рано утром, занимался гимнастикой, затем приступал к изучению немецкого языка и экономической литературы... Лю­бил делиться с товарищами своими впечатлениями от прочитан­ных книг».

Очевидно, что источающий яд по отношению к своему непобе­жденному оппоненту Троцкий приводит эти факты не из любви к объективности. Лейба Бронштейн не может упустить случай, что­бы не подчеркнуть свою информированность о знании списка книг, популярных и доступных для российских нелегалов того вре­мени. Перечисляя круг чтения, он называет Дарвина, Липперта,

Бокля, Дрепера, Зильбера, Бельтова, Плеханова, Ленина, не преми­нув тут же подчеркнуть, что «всего этого было и много, и мало».

Конечно, баиловские казематы не располагали тем обилием ли­тературы, которую в распоряжение Л. Бронштейна предоставляли полки теплых библиотечных залов Берлина и Женевы, но и сталин­ский профессионально-практический метод подготовки револю­ции был иным в сравнении с любительскими упражнениями стол­пов эмиграции.

Кто был прав? Чья теория и практика окажется более жизне­способной? Что дало человечеству якобы неплохое знание Троц­ким марксистской теории?

Это определится значительно позже. Но для людей, боровших­ся с царизмом в реальных условиях, собрания и дискуссии, полити­ческая и общеобразовательная «учеба» были не только революци­онной школой — они скрашивали однообразие тюремной жизни, делая ее осмысленной. В этих занятиях революционных универси­тетов Джугашвили, как правило, был либо докладчиком, либо оп­понентом. В разборе постулатов марксистской науки никто не мог оспорить его разящей и взвешенной логики.

И все-таки повторим: в отличие от фигур, рабски привержен­ных догмам так называемой теории, Сталин никогда не был док­тринером. Теория для него была лишь методом, служившим дости­жению реальных, поставленных на повестку дня истории общест­венных задач и целей. Главным для него были не умозрительные упражнения «писателя», а дело, которое занимало его как органи­затора и политика.

Тяга к нему окружающих была естественна. И могло ли быть иначе? Коба был сильной и достойной восхищения личностью. Тот же Верещак пишет: «Вел он себя в тюрьме независимо, перед на­чальством не пресмыкался. Часто подвергался наказаниям, но при этом казался в самом деле несгибаемым. Однажды я был свидете­лем, как его подвергали жесточайшему наказанию — прохожде­нию сквозь строй».

Это была страшная экзекуция, после которой выживали не­многие. Никто не доходил до конца зверского строя. Некоторые при этом сходили с ума. Он стиснул зубы и дошел. Когда там он упал, его спина превратилась в кровавый пузырь. Он выжил... Кста­ти, для вдумчивого читателя уже одного этого свидетельства долж­но быть достаточно для ответа на идиотски-интеллигентский во­прос: «Был ли Сталин агентом охранки?»

Он был человеком сильной воли. Поэтому даже отпетые уголов­ники относились к нему со своеобразным почтением и вниматель­но слушали, когда он вступал в спор с меньшевиками и эсерами, до­водя своих оппонентов «до исступления». «Марксизм, — вынуж­ден признать эсер Верещак, не питавший любви к большевикам, — был его стихией, в нем он был непобедим. Не было такой силы, ко­торая бы выбила его из раз занятого положения. Под всякое явле­ние он умел подвести соответствующую формулу по Марксу. ... Во­обще же в Закавказье Коба слыл как второй Ленин. Он считался «лучшим знатоком марксизма».

Подчеркнем, что впервые характеристика Кобы как «кавказ­ского Ленина» появилась под пером ставшего марганцепромыш-ленником Раджена Каладзе. Принадлежавший ранее к первым месамедистам, Каладзе охарактеризовал его так в письме от 8 июля 1906 года, то есть в период, когда Иосиф Джугашвили выходил на общепартийный уровень руководства и приобщался к сверхкон­спиративной деятельности. Эти сравнения отражали восприятие окружающими системы взглядов; мировоззренческие и организа­ционные качества кавказского большевика, последовательность и твердость его позиции.

Однако в тюремных застенках политические не только диску­тировали. В исторической литературе широко известно, что узни­ки третьей камеры готовили побег. Планировался побег всех за­ключенных камеры. «Одна из таких попыток была близка к успе­ху», — вспоминал Б. Бибинейшвили. Иосиф Джугашвили, большей частью сам, перепилил железные оконные решетки; веревку для спуска с верхнего этажа здания заключенные изготовили из про­стыни. За стенами тюрьмы беглецов должны были ожидать това­рищи, обеспечивающие их дальнейшее укрытие. «Еще 5—10 ми­нут — и они очутились бы на воле. Но вовремя не был подан сигнал извне, и побег не состоялся».

О том, что оказавшийся в тюремных застенках Иосиф Джуга­швили пользовался большим авторитетом в революционной среде, говорят и другие сохранившиеся свидетельства. После неудачи с дерзким планом коллективного побега участников готовившейся акции постигло разочарование, и у его соратников появилась мысль «провести замену И. Джугашвили на кого-либо из товари­щей, находившихся на свободе».

Несмотря на угрозу тюремного заключения, в такой операции согласился участвовать рабочий И. Боков. По замыслу организато­ров, он должен был явиться в день свидания в тюрьму и, смешав­шись с другими заключенными, вернуться в камеру, в то время как И. Джугашвили выйдет за стены вместе с навещавшими родствен­ников посетителями. «Однако в самую последнюю минуту, — вспоминал И. Боков, — партийная организация отказалась от его услуг». Впрочем, прежде всего отказался от этого плана сам Иосиф. Он не хотел покупать свободу такой ценой. Это противоречило его нравственным принципам. Он не мог позволить себе права вос­пользовался альтруизмом молодого товарища по партии.

Но время шло, и в первой неделе ноября тюремное начальство информировало узника о его отправке с очередным этапом в ссыл­ку. И этот, казалось бы, совершенно отвлеченный факт позволяет составить суждение о некоторых моральных и нравственных принципах Иосифа Джугашвили: в отличие от других партийных функционеров он никогда не стремился «пожить» за счет органи­зации. С.Г. Шаумян в 1908 году писал: «На днях нам сообщили, что К(обу) высылают на Север, и у него нет ни копейки денег, нет паль­то и даже платья на нем. Мы не смогли найти ему <...> денег, не смогли достать хотя бы старого платья».