Чтение онлайн

Этот фискальный документ представляет ценность в том плане, что позволяет судить о круге лиц, с которыми общался Иосиф Джугашвили в Сольвычегодске. Наиболее теплые, дружеские от­ношения у него сложились с уже упомянутым Сергеем Шкарпеткиным и Антоном Богатыревым. Но в этом казенном перечне «по­литических» особого внимания заслуживает имя 24-летней С.Л. Петровской.

Стефания Леандровна Петровская родилась в Одессе. Она про­исходила из семьи потомственного дворянина Леандра Леандровича Петровского, католика, служившего в земской управе. Семья Петровских жила в Одессе в собственном доме на Степовой улице. Стефания рано потеряла мать и воспитывалась мачехой Натальей Васильевной. Окончив в 1902 году Первую Мариинскую гимна­зию, она поступила на Высшие женские курсы. В сентябре 1906 г. с берегов Черного моря она переехала в Москву, где через некоторое время была арестована Правда, за отсутствием улик 16 декабря ее освободили, но уже в начале 1907 года снова привлекли к перепис­ке (следствию) о политической благонадежности при Московском губернском жандармском управлении.

На этот раз уличавшие ее факты обнаружились, и летом Стефа­нию выслали на два года в Вологодскую губернию. Ссылка молодой одесситки началась в Тотьме, а 4 января 1908 года вологодский гу­бернатор перевел ее в Сольвычегодск. Здесь позже она вступила в гражданский брак с Павлом Трибулевым, но это была скорее дань моде эмансипации, чем истинное увлечение. Спонтанный «союз» так же естественно распался, как и возник.

Внезапный «порыв души» увлек Стефанию к другому чувству. Историки не придали особого значения этому факту, а он был мно­гозначащим. Более того, знакомство молодой дворянки из католи­ческой семьи с появившимся в Сольвычегодске революционером с Кавказа практически стало символичным штрихом мировой исто­рии. И, забегая вперед, подчеркнем, что, отбыв свой срок ссылки, С.Л. Петровская поехала не в Москву, с которой ее связывало нача­ло политической деятельности, и не к Черному морю, где прошли ее детство и юность, а «в совершенно не знакомый ей Баку».

Живой интерес к сдержанно ироничному, приятному в обще­нии и остроумному революционеру-кавказцу проявили и другие его новые знакомые. Новые товарищи приняли самое непосредст­венное участие в осуществлении его планов, и поскольку все они были молоды, то подготовка побега приобрела окраску некой теат­рализованности и эффектной эксцентричности. Деньги были соб­раны среди ссыльных; их сбором занялись Антон Богатырев и Сер­гей Шкарпеткин, но в секрет были посвящены многие.

Чтобы у полиции не было оснований для привлечения жертво­вателей к соучастию в организации побега, собранная сумма была передана Иосифу под видом карточного выигрыша. Накануне по­бега он сел в клубе играть в карты и «покрыл кон 70 рублей». Ранним утром следующего дня в деревне за городом, на квартире учительни­цы Мокрецовой, его переодели в крестьянское платье, и хозяйка сама проводила его до берега. Там его уже ждали Шкарпеткин и Богатырев. Пожалуй, сообщники могли шутить, что Кобе не хвата­ет усов и шпаги, чтобы походить на Д'Артаньяна, бежавшего от ко­варной миледи Винтер.

Побег был запланирован «средь бела дня» не случайно; поли­цейские стражники проверяли наличие ссыльных по утрам, по­этому отсутствие беглеца могло быть обнаружено только на сле­дующий день. Татьяна Сухова не устояла перед соблазном принять участие в увлекательном приключении. «Сергей и Антон, — вспо­минала она, — сообщили мне, что будут провожать его до станции на лодке. Я попросила их взять меня с собой»

В путь отправились вчетвером Дорога была не близкой. Пред­стояло проплыть 27 верст: сначала по Вычегде, затем по Северной Двине, но лодка легко шла вниз по течению, и к вечеру 24 июня пу­тешественники прибыли в Котлас. Они успели вовремя. Поезд еще стоял на железнодорожных путях.

В 17.44 состав отошел от станции, и каждый новый стук вагон­ных колес на стыках рельсов все более отдалял Иосифа Джугашви­ли от места ссылки. Все складывалось удачно и для людей, помогав­ших ему. Их причастность к побегу ссыльного властями не была обнаружена и, когда проводившие его товарищи к утру благопо­лучно вернулись домой, в 7.52 беглец уже прибыл в Вятку. Здесь он пересел на другой поезд, отправлявшийся в 11 часов 25 минут на Петербург. Дальнейшая дорога заняла около полутора суток. Вече­ром 26 июля беглец прибыл в столицу России.

Ночь Иосиф провел на вокзале, а утром отправился на квартиру Сергея Аллилуева. Хозяина он дома не застал, не оказалось его и по месту работы. Стараясь не привлекать к себе внимание, уставший и настороженный, он долго бродил по городу. На проспектах и улицах царила деловая сутолока: громыхали трамваи, проносились лихачи, спешили куда-то прохожие. От пахнущих затхлостью ка­налов тянуло сыростью. Переходя мостки, он смотрел на медленно текущую темную воду, где почти в неподвижности плавали бурые сучья и мусор. Летний серенький питерский день тянулся медленно.

К вечеру, когда город стал тонуть в багровом закате, он снова вышел на Литейный проспект. В салонах столицы уже собирались компании аристократов, работный люд заканчивал свои труды, и никто не обратил внимания на не спеша идущего куда-то человека среднего роста. Возвращавшегося домой Аллилуева он и встретил на одной из улиц Литейной части. Тот не сразу узнал пересекшего ему дорогу прохожего. Лишь вглядевшись, он сообразил, что перед ним, насмешливо улыбаясь, стоял Коба. «Он был бледный, утом­ленный, — вспоминал С. Аллилуев. — Я понимал: ему надо дать воз­можность отдохнуть...»

Знакомый, к которому Аллилуев обратился с просьбой укрыть беглеца, дворник Конон Савченко, помогавший при случае боль­шевикам, предложил устроить Иосифа на квартире брата, рабо­тавшего завхозом в Кавалергардском полку. Брат Савченко жил во флигеле, заселенном вольнонаемными служащими, и занимал две обособленные комнатки. Дом 22 стоял на углу Захарьевской и По­темкинской улиц, где находились казармы кавалергардов. Место было надежным, к тому же сам хозяин квартиры в это время ока­зался в больнице, его семейство было в деревне, и в комнатах оста­вался только молодой паренек, родственник.

Здесь, рядом с Таврическим садом и кавалергардскими казарма­ми, куда то и дело подкатывали пролетки с придворными офицера­ми, Иосиф Джугашвили прожил около двух недель. Он часто бывал в городе, где встречался с товарищами. Проходя под взглядами ка­зарменных часовых, он деловито придерживал локтем домовую книгу кавалергардских казарм. Основной целью его приезда в Пе­тербург было не только восстановление утраченных связей; он рас­считывал заинтересовать питерцев своим уже продуманным пла­ном организации издания легальной партийной газеты. Для этого ему было необходимо вступить в контакт с партийными работни­ками, имевшими связи с центром.

Одним из первых, кого он отыскал в Петербурге, стал больше­вик С. Тодрия. Перебравшийся к этому времени вместе с женой с Кавказа в столицу, земляк Иосифа занимался в организации связя­ми по конспиративным квартирам и нелегальными типография­ми. Позже В.Л. Швейцер вспоминала: «Рано утром ко мне на явку (на Высшие женские курсы профессора Раева, Гороховая, 20) забе­жал Сильвестр Тодрия, он сообщил мне о приезде товарища Ста­лина-Кобы и передал задание устроить (его) встречу с Полетае­вым».

Вера Лазаревна Швейцер, которой Тодрия «передал» Иосифа Джугашвили, осуществляла контакт представителей большевист­ского ЦК — И.Ф. Дубровинского и В.П. Ногина — с организациями в России и фракцией РСДРП в 3-й Госдуме. В тот же день на квар­тире члена III Государственной думы Полетаева состоялось сове­щание. Вопрос был согласован, и Полетаев взялся довести предло­жения Джугашвили до Ленина. Казалось бы, Иосиф Джугашвили мог быть удовлетворен, но посещение Петербурга оставило у него разочарование.

Оно проистекало от того, что, пока он находился в тюрьме и ссылке, спад революционных настроений в общественной среде перешел в кризис; и в столице он застал полную растерянность со­циал-демократов. Многие члены руководства находились в цар­ских застенках, районные партийные комитеты бездействовали, некоторые вообще прекратили работу.

Кстати, власти имели полное представление о критическом по­ложении дел в среде революционной оппозиции. Еще в конце 1908 года в аналитической записке Департамента полиции по поводу состояния организаций РСДРП в Петербурге отмечалось: «После общего упадка работы с весны текущего года, когда были арестова­ны многие члены Центрального и партийных комитетов и многие районные работники, работа в районах почти прекратилась, все лето прошло при крайне пониженном настроении».