Чтение онлайн

Но не взаимоотношения с нещепетильным товарищем соста­вили в этот период проблему для И. Джугашвили. Появление в Ку­рейке таинственных «политических», выступавших против самого «Царя», вызвало естественное внимание местных жителей, и курейским старожилам запомнился конфликт ссыльного с надзирав­шим за ним стражником. С большими усами и окладистой рыжей бородой, «свирепый и жестокий» Иван Лалетин являл собой за­конченный тип держиморды.

Впрочем, человек ограниченного мышления, грубый, но рьяно соблюдавший предписания начальства, деревенский жандарм дей­ствительно опасался побега ссыльного и «часто ходил проверять Сталина не вовремя»; даже ночью, бесцеремонно «вваливаясь в его комнату без стука». Федор Тарасеев вспоминал, как однажды вече­ром, когда Лалетин нагло ворвался к ссыльному, тот «в шею выгнал этого мерзавца». И жители видели, как, трусливо размахивая обна­женной шашкой впереди себя, жандарм пятился к Енисею, а «то­варищ Сталин шел на него, возбужденный и строгий, со сжатыми кулаками».

Колхозница Мария Давыдова в 1942 году объясняла этот эпи­зод иначе. «Однажды Иосиф Виссарионович взял у моего брата ру­жье и хотел сходить на охоту. А охота у нас рядом, тайга начинается под окном. Жандарм Лалетин налетел на Иосифа Виссарионовича, обнажил шашку и хотел его обезорркить. Брать ружье товарищу Сталину не разрешалось. Но товарищ Сталин не отдал ружья жан­дарму, а возвратил брату. Помню, тогда жандарм порезал Иосифу Виссарионовичу руки». Конфликт между ссыльным и стражником завершился тем, что пристав Кибиров был вынужден заменить стражника.

Но лето 1914-го уже приближалось и к суровому заполярному краю. Мир ждали небывалые потрясения. Не предполагая этого, ссыльный не оставляет своего плана морского «путешествия» в Ев­ропу. Он настойчиво штудирует иностранные языки и 20 мая пи­шет за границу Зиновьеву.

«Дорогой друг. Горячий привет вам и В. Фрею. Сообщаю еще раз, что письмо получил. Получили ли мои письма? Жду от вас кни­жек Кострова. Еще раз прошу прислать книжки Штрассера, Панекука и К.К. Очень прошу прислать какой-либо (общественный) английский журнал (старый, новый, все равно — для чтения, а то здесь нет ничего английского, и боюсь растерять без упражнения уже приобретенное по части английского языка). Присылку «Правды» почему-то прекратили, — нет ли у вас знакомых, через которых можно было бы добиться ее регулярного получения? А как Бауэр? Не отвечает? Не можете ли прислать адреса Троянов­ского и Бухарина? Привет Вашей супруге и Н. (Крупской. — К. Р.). Крепко жму руку. Где [Рольд]. Я теперь здоров».

В этот же период в маленьком стане произошло заурядное, од­нако привлекшее внимание исследователей событие, вызвавшее кривотолки. Когда Джугашвили и Свердлов были доставлены в Ку­рейку, здесь отбывали ссылку несколько уголовников. И еще «при­мерно в 1913» году у одной из дочерей жительницы стана «родился ребенок, который умер. В1914 г. родился второй ребенок...».

В связи с тем, что беременная была несовершеннолетней, явив­шийся в стан весной пристав И.И. Кибиров «очистил Курейку от этих сожителей», но в 1956 году история с рождением двух вне­брачных детей у молодой женщины из забытого богом поселка стала предметом разбора Хрущева и председателя КГБ Серова. На­чиная «антикультовскую» кампанию, Хрущев намеревался исполь­зовать этот факт для нравственной дискредитации Сталина, при­писав ему их отцовство.

Но даже у нагловатого Никиты, все-таки не понаслышке знако­мого с технологией изготовления детей, видимо, хватило ума сооб­разить, что ни ребенок, умерший в 1913 г., ни родившийся в 1914 году никак не могли иметь отношения к политическому ссыльно­му. Впрочем, такая попытка «пристроить» к Сталину «детей лейте­нанта Шмидта» была не единственной. Одно из таких «отцовств» любители пикантных историй связывают с его первой, сольвычегодской, ссылкой. Но, как и в изложенном случае, комичность си­туации в том, что в анкете некоего Кузакова, намекавшего позже, что он «сын» Сталина, «в графе год рождения стоит 1908 год...», а Иосиф Джугашвили оказался в этой ссылке лишь в конце февраля 1909 года.

Джугашвили не смог реализовать своего плана побега, но о том, что он был реален, свидетельствует сообщение, промелькнувшее летом 1914 года в иностранных газетах. Из него следует, что один из ссыльных, находившихся в Курейке, когда туда прибыл Джуга­швили, как раз этим летом бежал в Западную Европу на пароходе норвежской Сибирской компании «Ранга».

Возможно, в связи с выяснением обстоятельств этого побега, в начале июля по распоряжению енисейского губернского управле­ния надзиратель за административными ссыльными в стане Курейка Сергей Хорев доставил «административно-ссыльных Иоси­фа Джугашвили и Ивана Космыля» в Монастырское. Здесь Джуга­швили ждали новости — с 25 июня в Монастырском находился Сурен Спандарян, а 5 июля он получил бандероль с книгами из Пе­тербурга.

Еще накануне вызова Джугашвили к туруханскому приставу «благополучную» Европу потрясло событие, отозвавшееся долгим эхом во всем цивилизованном мире. Утром 28 июня наследник ав­стро-венгерского престола эрцгерцог Франц Фердинанд с женой и пышной свитой выехал в Сараево на легковых автомобилях. Здесь на набережной Аппель, протянувшейся вдоль реки с приятным названием Милячка, где кортеж ликующе приветствовали встре­чавшие, неожиданно раздался взрыв бомбы. Бомба, брошенная от­куда-то из середины толпы, начиненная нарубленной свинцовой проволокой и ржавыми гвоздями, громко рванула за колесами зад­него автомобиля; в домах посыпались стекла, закричали раненые. Фердинанд не пострадал. Бомбиста схватили, и кортеж двинулся дальше.

В узком переулке улицы Франца Иосифа студент Гаврила Принцип стрелял почти не целясь — эрцгерцога сразила третья пуля.

Однако не эти три негромких выстрела стали прологом нечело­веческой бойни. Примечательно, что еще до покушения в Сараеве, весной 1914 года, военный министр России Сухомлинов в интер­вью «Биржевым новостям» заявил: «Россия готова, но... готова ли Франция?»

В это лето царила адская жара. Она словно накаляла политиче­ские страсти. В отрезке дней, между выстрелами Г. Принципа и на­чалом войны, чаши весов колебались под переменным давлением интересов. Июнь прошел во взаимных обменах визитами послов европейских держав. 23 июля Вена предъявила ультиматум Сер­бии. Сербское правительство скрепя сердце 25-го числа приняло 9 пунктов ультиматума, кроме десятого, в котором Вена требовала австрийскими штыками навести «порядок» в Сербии. Даже гер­манский кайзер понял логику сербов. Но австрийцы объявили сер­бам войну, и министр иностранных дел Сазонов заявил: «Австро-сербский конфликт не может оставить Россию безучастной».

Дальше события развивались уже по принципу падающего до­мино. Когда личным решением Николая II 29 июля Россия объяви­ла частичную мобилизацию, то в тот же день германский посол за­читал Сазонову ноту с требованием прекращения военных приго­товлений. Но вместо дипломатической паузы 30 июля телеграфы российской столицы прекратили частные передачи, и по проводам был передан указ о всеобщей мобилизации. 31 июля германский посол Пурталес заявил, что если к 12 часам 1 августа Россия не объ­явит демобилизацию, то Германия мобилизуется полностью.

Русский царь не уступил. И 1 августа (19 июля по ст. стилю) гер­манский кайзер Вильгельм II объявил войну России. Германская нота заканчивалась словами: «Его величество Кайзер от имени им­перии принимает вызов». Через день о состоянии войны с Герма­нией заявила Франция, а 4 августа — Англия.

Мир перешагнул роковую черту. В Петербурге на Исаакиевской площади толпа патриотов громила германское посольство. На митингах в Берлине ораторы утверждали, что «железное испол­нение долга — ценный продукт высокой германской культуры», а газеты предрекали, что война будет молниеносной...

Переделка мира военными средствами назревала задолго до са­раевских выстрелов; война отвечала интересам наиболее влиятель­ных и обеспеченных кругов российской и мировой элиты, обога­щавшихся на военных заказах и стремившихся к новым рынкам для расширения сфер сбыта. Впрочем, войну ждали как «справа», так и «слева». Еще в ноябре 1912 года на Базельском конгрессе II Интернационала утверждалось, что предпосылки социальной революции созрели, и, если война начнется, она «вызовет экономи­ческий и политический кризис», который ускорит «падение гос­подства капитала».